<< 1 2 >>

АСПАЗИЯ МИЛЕТСКАЯ И ПЕРИКЛ

Р.Я. Рудзитис

Рихард Яковлевич Рудзитис (1898-1960), латышский философ и руководитель Латвийского общества Рериха, журналист и издатель был прежде всего поэтом — искателем красоты и гармонии, истинного смысла жизни. Этим и объясняется его ранний и глубокий интерес к Древней Греции и её мыслителям, труды, которых он начал изучать ещё в бытность свою студентом философского факультета Латвийского Университета. Он заканчивает его в 1931 г., защитив дипломную работу о метафизическом аспекте категории прекрасного. Уже в 1927 г. в переводе Р.Рудзитиса появляются стихи поэтов Древней Греции — Сафо, Алкея, Мелеагра, Гомера. Свою книгу «Мелодии пчёл» он сопровождает очерком о древнегреческой культуре и поэзии. И в его собственной поэзии рано появляются ритмы и образы Древней Греции. А в трёх номерах журнала «Неделя музыки» в 1927 г. была напечатана его статья о роли музыки в воспитании древних греков.

Особенно близок Рудзитису мир идей Платона, его воображение занимает то время, когда жили Перикл, Аспазия, Анаксагор. Его восхищают величественные и дерзновенные образы Аспазии и Гипатии, как и другие, близкие нам по времени великие женские облики — Е.П.Блаватская и Е.И.Рерих.

Работа об Аспазии Милетской и Перикле, предлагаемая вниманию читателя, написана в 1947 г. И написана она человеком, познавшим связь времён, прочувствовавшим тяжесть того тернистого пути, который становится уделом великих.

Рукопись была изъята сотрудниками КГБ при обыске во время ареста Р.Рудзитиса в 1948 г. и уничтожена. Долго горевал он, считая рукопись погибшей, пока кто-то из друзей не принёс ему однажды пропавшую работу, переписанную в своё время чьей-то заботливой рукой. Перепечатанная Метой Пормале на старенькой машинке, когда-то принадлежавшей Обществу, и переведённая на русский язык руководительницей группы рериховцев из Даугавпилса Фелицией Осташовой, она радовала многих и многих и в Латвии, и за её пределами. А теперь с этой рукописью могут познакомиться читатели журнала.


Век Перикла остался одним из самых утонченных явлений. Наука и творчество легли в основание стремления народа. Перикл знал и восхождение, и удары судьбы. При нем собраны были лучшие умы. Такие философы оставили человечеству целую эпоху мысли. Между друзьями Перикла можно назвать и Великого Путника, который впитал незабываемое очарование века знания и красоты. ( Агни Йога. Надземное, 165 )

...огненная Аспазия являлась вдохновительницей писаний Перикла. Будучи огненной строительницей, она насыщала Перикла всеми реформами. Любя красоту, она насыщала своим огненным устремлением. История зафиксировала правильно облик Аспазии. Именно самые достоверные источники, ибо кто же мог свидетельствовать правдивее, нежели Сократ и Платон. ( Агни Йога. Высокий путь. Ч. 2 (1929-1944), 3066 )

Душой кружка этих прекрасных людей, или, как теперь сказали бы, «солнцем салона», была Аспазия, выдающаяся женщина среди выдающихся мужчин, одарённая лучезарной красотой, высоко развитым умом, с выдающимися способностями в красноречии, притом с бесконечно отзывчивым огненным сердцем. Она, действительно, должна быть первой во всех отношениях. Возможно, при деятельном участии Аспазии и, может быть, даже под её руководством, происходили живые и одухотворенные беседы, где сверкали остроумие, красота и тонкость мыслей, захватывающие воображение. Говорили о политике, философии, искусстве, всплывали проблемы семьи, брака и образования. Затрагивались также научные истины, пытались понять основы космического устройства.

Аспазия была духовной матерью кружка, ласковым словом участия она ободряла молодые таланты и давала сердечную поддержку и утверждала духовные стремления друзей.

«Обмен мыслями с духовно развитой женщиной был афинянам запрещён, или были незнакомы прекрасные нюансы и импульсы таких бесед. Аспазия была первой, которая это сделала возможным, и в философию просвещения вдохнула новую жизнь. С этим исключительным духовным воздействием Аспазии согласны все историки», — так характеризует Аспазию немецкий исследователь в классической энциклопедии. Аспазия, высоко духовно поднявшаяся над афинскими женщинами той эпохи, вникала своим свободным, широким взглядом во все политические и общекультурные дела. Вместе с чарующим шармом личности, своеобразной женственной находчивостью, у неё было тонкое понимание и суждение о философских и риторических проблемах, которые она принесла с собой из своей философской родины — Ионии, откуда прибыл также её большой друг Анаксагор.

«Это была возвышенная, одарённая натура», — так с восторгом изображает её немецкий историк Курций, «одарена глубоким пониманием всего прекрасного, необыкновенно счастливо и гармонично развита. Первый раз афиняне увидели все ценности культуры эллинов, объединённые в женщине, и с изумлением смотрели на это чудесное явление».

«Рассказывают, что Перикл полюбил Аспазию за её ум и политические способности, — говорит о ней свидетель античного мира Плутарх, — её благосклонностью пользовался и Сократ со своими друзьями. Чужие люди приводили к ней своих жён, чтобы те слушали её разговор...» Как же удалось этой женщине приобрести такое огромное влияние в жизни государства и заставить о себе так много и так положительно отзываться философов?

Имя Аспазии было так знаменито, что даже Кир, который воевал со своим братом за персидский трон, назвал свою возлюбленную Аспазией.

Мы знаем, как Аспазия очаровала молодого Сократа своей мудростью и своим талантом красноречия, он её признавал своей учительницей. Наверно значительным было влияние светозарной личности Аспазии и на других участников кружка. Кто знает, не воплотил ли в себе какой-нибудь образ богини Афины, выкованный Фидием, также черты его подруги Аспазии? Может быть это была величественная бронзовая статуя на вершине Акрополя — девственная, но вместе с тем мужественная, с возвышенным умом, богиня наук и искусства, которая охраняла культуру Афин от опасностей и, также как Аспазия, благословляла её на веки вечные. Думаем, что встреча с этой высокоразвитой женщиной и подсознательное подчинение её культурному руководству, не могли не повлиять на героический идеал женщины в сознании Софокла, когда он создавал свою «Антигону». Когда он велел своей героине воскликнуть: «Не для общей ненависти, но для общей любви я родилась! — кто знает, не мелькнул ли у него перед глазами образ Аспазии, озарённый утверждением любви, не боявшейся сжигать тьму окружающих предрассудков и огненной жаждой своего сердца служить эволюции духа человечества.

Так в кружке Перикла сияли и источники женственного вдохновения. Это была спаянная батарея для всей созидательной культуры Эллады.

Внеся новый тон высокого напряжения в дом Перикла, правильнее, во двор правителя Афин, Аспазия создала Периклу также счастливую семейную жизнь, излучая в ней свет и украшая ее своим духом и миловидностью. В их жизни царили простота и воздержанность. Ничего лишнего, никакой роскоши, экономия средств и энергии, чтобы больше оставалось для народа. Характерно упоминание Плутарха о том, что Перикл, приняв управление государством, отказался от всех личных развлечений и пиров, которые в то время были в моде. Он знал только одну дорогу в городе Афины: дорогу, ведущую в родное собрание или государственный совет. Вся его жизнь была служением. Служение было величайшей радостью, единственной радостью Перикла и Аспазии.

Аспазия была истинным другом жизни Перикла, советником, который активно участвовал в самых священных планах и мероприятиях Перикла, вдохновлял и поддерживал его в тяжёлом, но героическом труде строительства.

Классический пример гармонической дружбы духа! Пламенность духовных устремлений и интересов. Взаимное воодушевление, обоюдное участие в замыслах и осуществление их. Сердечное единение двух великих начал, поистине, может творить чудеса. И таким чудом была культура Эллады — несравненный расцвет Афин времени правления Перикла.

Только два таких неземных магнита, прямо или косвенно, смогли притянуть к себе и других гигантов духа, собрать вокруг себя сокровища мысли и талантов.

О роли, которая выпала именно Аспазии в замысле и реализации всех намерений Перикла, история, понятно, умалчивает. Ибо всегда, во все времена, женщина-вдохновитель робко скрывалась за славой мужа-созидателя.

Правда, упоминают о влиянии Аспазии также в политических событиях того времени, например, что она была причиной так называемой самийской войны. Остров Самас воевал с родным городом Аспазии — Милетом. Перикл, возможно, побуждаемый Аспазией, велел самийцам прекратить войну, но тогда начался конфликт самийцев с Афинами. Но ведь об этом болтали противники Аспазии.

Думают, что Перикл доверил Аспазии надзор за делами образования. Во время Перикла начальное образование было обязательным для всех граждан, т.е. для мальчиков. Аспазия больше всего заботилась о распространении образования и поднятии духовных стремлений среди женщин. Таким образом и домашнее обучение девочек всё больше стало приравниваться к обучению мальчиков в школе. Аспазия, можно сказать, вообще освободила женщину и духовно. Под её влиянием жизнь женщины в Афинах поднялась совершенно на другой уровень. Аспазия собирала вокруг себя и объединяла женщин в своем салоне, или же сама навещала их дома. Наверно, Аспазия была очень привлекательным примером и для других женщин, жаждущих знания. Но предрассудки и традиции, ставившие препятствия свободному сознанию, невозможно было так легко сломить. До этого, как мы видели, только среди гетер можно было открыто наблюдать стремление к культуре и науке и возможность его осуществлять. Неудивительно, что противники заклеймили этим именем Аспазию.

Для общественной миссии Аспазии благодатью был ее утончённый талант речи. Может быть, это отчасти заслуга учительницы красноречия Перикла в том, что в Афинах, где, как мы видим, так ценили красноречие и где так широко преподавали методические уроки в этом искусстве, Перикл достиг такого мастерства, что его признали первым оратором. Его выдающиеся способности как оратора не отрицали даже его противники. Он выступал очень редко, в крайне важных случаях, и потому его речи были событием. Он имел обыкновение говорить или действовать при содействии своих ближайших сотрудников, пользуясь их советами. И хотя его речи, по большей части, были краткими, он, будучи тонким психологом, с неотразимой виртуозной силой обуздывал страсти народа.

«Каждый раз, — рассказывает Фукидид, — когда Перикл видел, что афиняне несвоевременно затевают слишком дерзкие планы, то умел своими речами внушить осторожность, а если они неразумно впадали в уныние, поднять их бодрость».

«Перикл, как мастер большого слова, — говорит о нём Плутарх, — в красноречии видел своего рода музыкальный инструмент и пользовался им, чтобы осуществлять свои широкие планы. Перикл закалял и выковывал своё слово, объединяя, по примеру Анаксагора, красноречие с тонким познанием природы. Способный по своей натуре, он приобрел глубокое понимание сущности вещей и способность убеждать других. Как рассказывает о нём гениальный Платон, от естествознания он получил пользу для своего красноречия, оставив в этом отношении всех далеко за собой. Поэтому, рассказывают, ему и дано известное наименование Зевс Олимпийский... Стоя на трибуне, он мечет гром и молнию, когда говорит с народом».

«Сам Перикл, — говорит дальше Плутарх, — был очень осторожен в словах. Подходя к трибуне оратора, он всегда просил богов, чтобы он, против своей воли, не произнёс ни одного несоответствующего слова».

Будучи философски высоко образован, Перикл в своих речах гармонично объединял светлую интеллигентность, культурное понимание и непоколебимую уверенность в справедливости своего дела, наконец — чувство меры и красоты. Как настоящий грек, он зажигал своим патриотизмом, который, однако, был овеян всечеловечностью. Перикл воплотил в себе качества идеального вождя Платона, который говорил, что истинный владыка должен быть настоящим философом и философ — владыкой.

Сохранилась замечательная парламентская речь Перикла, посвящённая памяти павших воинов, которую Фукидид цитирует в своих хрониках и которая в древности была очень популярна; и в наше время мы не можем не восхищаться силой и широтой огненного убеждения великого государственного деятеля. Рассказывают, что эта речь возникла под влиянием Аспазии, или даже с её помощью. В этой речи Перикл широким размахом обозначил идеал устройства демократического государства Афин, в котором общественное благо разумно объединено с интересами отдельного человека, и в котором каждый гражданин имеет возможность свободно проявлять свои самые существенные дарования и собственную инициативу.

«Так как у нас городом управляет не горсть людей, а большинство народа, то наш государственный строй называется народоправством. В частных делах все пользуются одинаковыми правами по законам. Что же до дел государственных, то на почётные государственные должности выдвигают каждого по достоинству, поскольку он чем-нибудь отличился не в силу принадлежности к определённому сословию, но из-за личной доблести. Бедность и тёмное происхождение или низкое общественное положение не мешают человеку занять почётную должность, если он способен оказать услугу государству. В нашем государстве мы живём свободно и в повседневной жизни избегаем взаимных подозрений... Терпимые в своих частных взаимоотношениях, в общественной жизни не нарушаем законов, главным образом из уважения к ним, и повинуемся властям и законам, в особенности установленным в защиту обижаемых, а также законам неписанным, нарушение которых все считают постыдным.

В военных попечениях... мы полагаемся главным образом не столько на военные приготовления и хитрости, как на наше личное мужество. Между тем, как наши противники при их способе воспитания стремятся с раннего детства жестокой дисциплиной закалить отвагу юношей, мы живём свободно, без такой суровости, и тем не менее ведём отважную борьбу с равным нам противником... Мы готовы встречать опасности скорее по свойственной нам живости, нежели в силу привычки к тягостным упражнениям, и полагаемся при этом не на предписание закона, а на врождённую отвагу, — в этом наше преимущество.

Мы развиваем нашу склонность к прекрасному без расточительности и предаёмся наукам не в ущерб силе духа. В отличие от других, мы, обладая отвагой, предпочитаем вместе с тем сначала основательно обдумать наши планы, а потом уже рисковать, тогда как у других невежественная ограниченность порождает дерзкую отвагу, а трезвый расчёт — нерешительность. Истинно доблестными с полным правом следует признать лишь тех, кто имеет полное представление как о горестном, так и о радостном и именно в силу этого-то и не избегает опасностей.

Одним словом, я утверждаю, что город наш — школа всей Эллады, и полагаю, что каждый из нас сам по себе может с лёгкостью и изяществом проявить свою личность в самых различных жизненных условиях. И то, что моё утверждение — не пустая похвальба в сегодняшней обстановке, а подлинная правда, доказывается самим могуществом нашего города, достигнутым благодаря нашему жизненному укладу... Все моря и земли открыла перед нами наша отвага и повсюду воздвигла вечные памятники наших бедствий и побед».

Так Перикл правил Афинами огненным духом истинного, посвящённого Богом, владыки. Результатом его деятельности было то, что не только народным массам, но даже рабам в демократических Афинах жилось лучше, нежели где бы то ни было в другом месте. С другой стороны, Перикл своим дружелюбием достиг единения и согласия между гражданами.

«Всякая партийная борьба в Афинах была прекращена, — характеризует это время Плутарх, — Согласие и полное созвучие царили среди граждан. Перикл стал хозяином как в Афинах, так и над всем государственным имуществом Афин, — доходами, войском, островами и морями. Он олицетворял то скромное значение, каким пользовались Афины среди греков и иноземцев и ту власть над подчинёнными племенами, которая была закреплена в союзах с разумными царями и династиями. Действительно, пока Перикл находился у кормила правления государством, говорит Фукидид, он управлял им с умеренностью и полностью оберегал его от опасностей. В его время Афинское государство достигло своего высшего могущества. Но, как всегда, низкая духом, ограниченная сотней запретов, толпа не умела оценить всё величие, созданное царственным духом. Внешне эта толпа участвовала в грандиозных мероприятиях, но ей оставались совершенно чуждыми и непонятными все самоотверженные мечты, человеколюбие, великая титаническая борьба и творческие искания, кристаллизовавшиеся в несравненном строительстве Перикла. Поэтому настало время, когда непостоянная толпа, подчиняясь влиянию других бесчестных демагогов, опять изменила своим богам, которым она когда-то приносила жертвы.

Так на склоне лет Перикла произошли события, которые потрясли и вовлекли сознание народа в стихии и над гармоничным единением Афин пронеслись тёмные и расходившиеся потоки половодья.

В 431 г. до н.э. конгресс Спартанского союза, испугавшись роста могущества Афинского государства, послал ему Ультиматум с унизительными требованиями. Ультиматум отклонили. Тогда началась братоубийственная война. Войско захватчиков разорило Аттику, крестьяне сбежались в переполненные Афины. В народе началось брожение. В военных неудачах и бедствиях обвиняли Перикла. Упрекали в том, что он советовал сопротивляться. Усилилась оппозиция против Перикла. Авторитет Перикла был потрясен.

После вторичного вторжения спартанцев, когда чужие войска снова разоряли афинские поля и начались эпидемии, Перикл созвал народное собрание, чтобы успокоить афинян, которые уже собрались просить у спартанцев мира, успокоить и внушить им мужество и веру в свои силы. Здесь он произнёс свою знаменитую защитительную речь, которую он высказал с кровью сердца и величием духа. Речь эта сохранилась в трудах Фукидида.

Начиная свою речь, Перикл упрекал афинян в том, что для их возмущения против него и паники перед несчастьем, нет основания. «Как бы хороши не были дела частного лица, с гибелью родины он всё равно погибнет, неудачник же в счастливом городе гораздо скорее поправится. Итак, если город может перенести бедствия отдельных граждан, а каждый отдельный гражданин, напротив, не в состоянии перенести несчастья города, то будем всё же защищать родину и не будем поступать так, как вы теперь поступаете: подавленные вашими домашними невзгодами, вы пренебрегаете спасением города и обвиняете и меня, убедившего вас воевать, и самих себя, последовавших моему совету... Поэтому, если вы позволили мне убедить вас начать войну, так как считали, что я обладаю... качествами государственного человека, то теперь у вас нет основания обвинять меня, будто я поступил неправильно.

Действительно, тем, кто находится в благоприятном положении и может свободно выбирать войну или мир, глупо было бы начинать войну, но если кто был поставлен в необходимость либо тотчас же уступить и подчиниться врагу, либо идти на риск и отстаивать свою независимость — то скорее достоин порицания избегающий опасности, чем тот, кто оказывает решительное сопротивление... Вам, гражданам великого города, воспитанных в нравах, соответствующих его славе, следует стойко выдерживать величайшие невзгоды и не терять достоинства... И вы можете быть уверены, что если общими усилиями мы отстоим нашу свободу, то она легко возместит нам все потери, в то время как при чужеземном господстве утратим и то, что у нас осталось... Ведь миролюбивая политика, не связанная с решительными действиями, пагубна: она не приносит пользы великой державе, но годится лишь подвластному городу, чтобы жить в безопасном рабстве.

Испытания, ниспосланные богами, следует переносить покорно, как неизбежное, а тяготы войны — мужественно.

Проникнитесь сознанием, что город наш стяжал себе всесветную славу за то, что никогда не склонялся перед невзгодами, а на войне не щадил ни человеческих жизней, ни трудов, и потому до сей поры он на вершине могущества. Память об этой славе сохранится в потомстве навеки... А если нас теперь ненавидят, то это — общая участь всех, стремящихся господствовать над другими. Но тот, кто вызывает к себе неприязнь ради высшей цели, поступает правильно. Ведь неприязнь длится недолго, а блеск в настоящем и слава в будущем оставляет по себе вечную память... Ведь те, кто меньше всего уязвимы душой в бедствиях и наиболее твёрдо противостоят им на деле — самые доблестные как среди городов, так и среди отдельных граждан».

Своей пламенной речью Периклу удалось временно парализовать угрюмость афинян и успокоить волнение. Но бедствие не прекращалось и подстрекательства против Перикла росли. Сюда присоединились также те, которые, получив власть, требовали ещё больше прав. Недовольны были и все те, кто был задет свободным научным подходом Перикла к вопросам веры. Восстали также старые враги — аристократы. На самого вождя ещё не осмеливались подняться, но хотели снести сильный оплот вокруг него. Большого друга Перикла — Фидия, у которого было не мало тайных завистников и недоброжелателей, на народном собрании обвинили в том, что он, создавая статую богини Афины, присвоил себе часть золота. Фидию удалось снять с себя обвинения, ибо по совету Перикла он изготовил золотое одеяние Афины съёмным, и таким образом, было возможно проверить вес золота. Конечно, и сам Перикл страдал, так как недоверие к его ближайшему другу означало также недоверие и к нему. Но враги не успокаивались. Вскоре после того ортодоксальной оппозиции удалось добиться, что против Фидия направили новое обвинение, на этот раз в безбожии. Фидия обвинили в том, что он на щите богини Афины изобразил Перикла и самого себя, т.е., кощунствовал против веры народа, Фидия арестовали. В тюрьме он заболел и вскоре умер, по некоторым сведениям — от яда врагов. Так неблагодарный народ отплатил гению за то, что он принёс в дар Афинам бессмертие.

Скоро началась для Перикла другая трагедия. Вызвали на суд того, кто был самым близким его сердцу, его духовного учителя Анаксагора. Анаксагора обвинили в атеизме, потому что ходили слухи, что он объявил солнце раскалённой железной массой, но не богом Гелиосом. Анаксагор, конечно, также как и Перикл, смотрел научно на явления природы. Но его воззрение воспринималось только узким кругом интеллигенции: в глазах широкого народа это была ересь. И, всё-таки, до сих пор греки к религиозным вопросам относились терпимо. За исключением официального отправления культа богов, религия была частным делом. Но в 432 г. до н.э. какому-то фанатику старообрядцу удалось провести закон, позволяющий отдавать под суд за безбожие. Первыми жертвами этого закона стали Фидий и Анаксагор. Десятилетиями позже, за потрясение веры в утверждённых государством богов, чашу яда должен был принять и бессмертный Сократ. Нужно отметить, что позднее ещё один член кружка Перикла — Протагор, обвиненный в атеизме, бежал в Сицилию, но по пути погиб при кораблекрушении. Неизвестно, кто был обвинителем Анаксагора, также нет следа в хрониках, на чём именно основалось обвинение. Неизвестно, что говорил Перикл, который был выбран защитником. Тот факт, что Перикл сумел защитить высокообразованного учёного и философа, доказывает, что и сам Перикл был философски высокообразованной личностью. Анаксагора приговорили к денежному взысканию и изгнанию из Афин. Хотя Плутарх говорил, что Анаксагора Перикл сам выслал из города, опасаясь за его жизнь. И также сам Анаксагор, может быть, предпочел ссылку, не желая своим присутствием ещё больше возбуждать стихию лжи вокруг личности вождя Афин. Можно представить трагедию Перикла, когда он, глава государства, ничего не мог сделать против уничтожительного решения народа! Рассказывают, что расставаясь, Перикл проводил своего седого друга далеко за город. Так продолжался терновый путь великого изгнанника. «Анаксагор, потеряв всё,— говорит о нём Учение Востока,— мог и на этом терновом пути готовить терновый венец». Анаксагор поселился в Ламисаке, где вскоре и умер в 428 году до н.э. Жители Ламисака высоко чтили Анаксагора и в память его учредили детский праздник, который праздновали ежегодно в месяц его смерти. Анаксагор сам положил начало этим празднествам, так как очень любил маленьких граждан. В этом он напоминал другого, родственного ему по духу друга детей, который также родился в Малой Азии, но только значительно восточнее — в Палестине.

Но враги на этом не успокоились. Им не было достаточно безумных злословий и скабрезностей, которые они распространяли об Аспазии и о самом Перикле. Они готовили ещё более сокрушительное средство. Они знали, чем можно Перикла глубже всего ранить как человека. И вот настал момент, когда писатель комедии Гермип обвинил Аспазию, так же как остальных друзей Перикла, в нарушении религии. Но когда этого оказалось ещё слишком мало, тогда её обвинили в нарушении нравственности; якобы она была сводницей, она привлекала в свой дом свободно-рождённых женщин, чтобы устраивать им встречи с Периклом! Поистине, наивное обвинение! Каждое мало-мальски разумное существо могло видеть, до чего оно было лживо! Таким же лживым было и обвинение, что Аспазия гетера! Ещё более абсурдно потому, что Перикл, человек с таким чувством духовной чистоты и уважением, с такой этичной чуткостью и ригоризмом, с таким героизмом в жизни, другом жизни и своих идей мог избрать, конечно только морально и духовно героическую и чистую натуру. Ибо недаром рассказывают о Перикле, что он, также как однажды Христос, строго осудил грешный глаз, — когда-то, когда поэт Софокл вместе с ним был избран стратегом в морской битве, Перикл сурово выбранил его за развязное, недопустимое восхищение каким-то мальчиком: «У военачальника, Софокл, должны быть чистыми не только его руки, но также глаз».

На суде, как законный опекун Аспазии, её защищал сам Перикл. И вот тут античная литература опять допустила злословие: как будто горячими просьбами и слезами Перикл достиг того, что судьи освободили Аспазию. Невозможно представить себе, что вождь народа, который не только толпу, но также самого себя всегда строго сдерживал, допустил бы такое недостойное поведение! Не слезы, но выдающийся дар речи, великий сердечный пыл достиг того, что Аспазию оправдали (в который раз уже пламенем своего слова он жёг афинян!)

Аспазия была свободна, но ядовитые стрелы врагов не прекращались. Конечно, хотя оба супруга поднимались над всей клеветой, от этого кощунства всё-таки вновь и вновь болело сердце. Тем более, что сын Перикла от первого брака, Ксантип, озорник и расточитель, рассерженный, что отец категорически отказывался давать средства для уплаты его долгов, сам сочинил низменные сплетни про Перикла и Аспазию. Кажется, ни об одной женщине в мире не распространяли так много лжи, как об этом возвышенном духе. В этом больше всех виноваты писатели комедий, особенно Аристофан, который с жадной злобой ловил каждое кривое слово об Аспазии. Ведь у них был свободный доступ на сцену и оттуда клевета проникала в массы народа и переносилась также в будущие поколения... Вообще, комедии, угождая вкусу толпы, пользовались грубыми выражениями против женщины, но особенно гротескны были обращения против подруги великого государственного деятеля, преувеличивая её «неполноправный» брак. Так, Гераклит рассказывал, что Перикл свою настоящую и законную жену выгнал из дома, чтобы жить роскошной жизнью с гетерой и при том проматывал в её пользу свои средства, а в действительности, они оба вели совсем простую и даже экономную жизнь. Болтали даже, что уже само имя Аспазия указывает на принадлежность её к гетерам, так как приличные женщины так не называли бы себя. Это было самой злой ложью, ибо имя это было распространено в самых порядочных семьях. По существу, причиной всех обвинений было то, что Аспазия сама активно стремилась к просвещению и увлекала за собой угнетённую афинскую женщину.

Давайте поищем аналогии в наше время и мы увидим, что участь Аспазии испытала также и другая женщина с исключительно широким кругозором — по истине духовная родственница Аспазии, мать теософии, Елена Петровна Блаватская. Её противники не стеснялись прибегать даже к плутовству и обману, чтобы только уничтожить её честь и оклеветать её в глазах потомства. Временно, конечно, авторитет Блаватской среди обывателей был поколеблен, но её друзья, однако, смогли доказать, что исключительно мудрая, истинно героическая душа этой женщины чиста от набросанной на неё пыли. Так величие духа болезненно для глаз низких завистников. Настало время омыть и образ Аспазии в её первоначальном блеске, ввести её в самый священный уголок культуры духа человечества, где место многим Великим Духам Мира.

Хотя суд оправдал Аспазию, трагедия её и её мужа продолжалась. Спартанцы, чувствуя, что личное влияние Перикла на афинян поколеблено, тем смелее готовились к новому военному походу. Они, прежде всего, послали ультиматум, направленный против самого Перикла, но послы без успеха вернулись назад. В 430 г.до н.э. спартанцы снова ворвались в Аттику и разорили её. Перикл, отступив перед огромным войском, укрепился в Афинах, которые он, посредством оградительных валов, сделал неприступными. Уклоняясь от борьбы на суше, он верил своему всё ещё сильному флоту. Толпы беженцев наполнили столицу. Люди жили в самых ужасных условиях. Народ роптал на Перикла, что он не ведёт войско в бой, открыто поносили его. Однако Перикл с большим стоицизмом не обращал на это внимания, спокойно перенося и тихо страдая, все обвинения и вражду. Напротив, он всеми силами пытался облегчить бедствие народа: нуждающимся раздавал деньги и выделял куски земли. Подарил Афинам своё имущество вместе со всеми сооружениями, может быть, надеясь этим хотя бы немного уменьшить бедствия государства. В то же время, в своем сознании, дальновидным гениальным взором, он создавал широкие стратегические планы: Перикл знал, что и этот раз в самый критический момент Афинского государства, они одолеют все опасности, если только у народа хватит единения духа, выдержки и мужества.

Но тогда пришло новое решительно испытание в жизни Перикла. Историки обозначают его ударом судьбы, который уничтожил все гуманные замыслы Перикла. В Афинах начался голод и вскоре, совсем неожиданно, распространилась чума, привезённая мореплавателями из Египта. Она требовала страшных жертв. Погибла лучшая часть афинского войска. И флот, который так успешно воевал со Спартой, как раз во время нового военного похода, сокрушила эпидемия. Замерла также общественная жизнь, народ пребывал в психозе страха, моральная сила его начала таять и распадаться. Тем сильнее стали внутренние враги. Чем больше возрастали бедствия и эпидемия, тем больше убывал и авторитет главы правительства Афин. С кровоточащей душою он старался успокаивать народ, поднимать его безнадёжное сознание, но его слова уже не затрагивали сердец. Беспокойство народа достигло того, что в 430 г. до н.э. Перикла больше не выбрали стратегом. Ему, который был вождём государства сорок лет, теперь надо было вернуться к домашней жизни. При том Перикла ещё обвинили в том, что он неправильно использовал государственные средства и присудили к большому денежному взысканию. Так бессмысленно и болезненно обвинили его, самого бескорыстного гражданина Афинского государства, самого демократического вождя народа, который всегда признавал только общее благо и радовался только ему. В этом случае, можно сказать, выразился трагизм самого принципа демократии. Если демосу /народу/ дают власть над учреждениями, где он может совершенно свободно решать свою судьбу, но при этом, хотя мгновение, им не руководят серебренные вожжи вождя духа, то в любой момент волна реакции может втянуть народ в произвол стихии.

«Враждебные люди,— говорит восточное учение, — стремятся уничтожить даже неуничтожаемое. Настало время, когда герольд, от имени старейшин Афин, оповестил афинян, что никто не смеет произносить имена Перикла, Анаксагора, Аспазии, Фидия, и их друзей под страхом изгнания, Толпа, наученная старейшинами, требовала, чтобы уничтожили Зевса Олимпийца, крича, что эта скульптура напоминает им ненавистного Фидия. Если имена обвинённых встречались в манускриптах, то запуганные граждане торопились их сжигать, даже если это и были ценнейшие художественные произведения. Осторожные избегали ходить мимо домов упомянутых людей. Льстецы торопились писать эпиграммы, в которых оскорбительными словами изображали крушение Перикла. Анаксагора изображали в виде осла, кричащего на площади.

Какой-то мыслитель сказал: "Мы знаем имена Перикла, Анаксагора, Аспазии и Фидия, но не знаем тех, которые добивались их уничтожения. Будем думать, что этот позор человечества случился в последний раз, но такая мысль будет только мечтой... Фидия бросили в тюрьму, вместе с тем человечество погрузило себя во тьму. Люди будут удивляться своей жестокой судьбе, но разве же они сами не заработали это?"»

Даже после того трагедия Перикла ещё не прекращалась. Чума, продолжавшая собирать урожай смерти, коснулась также близких Перикла. Он потерял свою сестру, многих родственников и друзей, и лучших советников. Умерли и сыновья его первой жены, также и Ксантип, который в конце жизни стал для Перикла враждебным, и который своей несдержанной жизнью бесконечно сокрушал сердца Перикла и Аспазии.

И все-таки, каким бы ни было несчастье, рассказывает Плутарх, Перикл не изменил себе. Подобно близкому ему по духу философу солнцеподобной гармонии Пифагору, тоже не терявшему кротости духа в последней драме своей жизни, Перикл всё ещё оставался крепким и непоколебимым, с непотухающим мужеством. Он не плакал, и никто не видел его слез даже на похоронах его близких... Единственно, когда он потерял своего последнего сына от первого брака, силы его, на мгновение, покинули его. Он больше не мог удержать слёзы, первый раз в своей жизни.

Конечно, всю душевную и политическую борьбу Перикла переживала вместе с ним также его Аспазия, его одухотворённый друг. Кто знает, какую поддержку оказывала Периклу и как вдохновляла его эта героическая женщина в критические моменты жизни, будучи соучастницей не только великого строительства, но и величественной драмы его души.

После непродолжительного времени Перикл опять встал во главе Афин. Казалось, и сам народ сожалел о своём несправедливом поведении по отношению к нему. Надо было всё-таки признать, что для нужд государства присутствие духа Перикла абсолютно необходимо. Народ видел также, что те личности, которые были избраны на место Перикла, были действительно недостойные и не могли создать порядка в государстве. Плутарх рассказывает, что, будучи избран стратегом, Перикл, чтобы не дать умереть своему имени и желая, чтобы сыну его и Аспазии были предоставлены полные права гражданства, прежде всего потребовал отменить закон о незаконно рожденных, и добился этого.

Тогда началось последнее действие драмы, В 429 г. до н.э. и сам лев стал жертвой эпидемии. Так даёт понять Плутарх, но, кто знает, правда ли это, так как Перикл болел продолжительное время и принимал друзей, лежа в постели. Его смерть, по всей вероятности, имела совсем другую причину. Может быть, его сильный дух, который с героическим мужеством упорствовал против бесчисленных врагов, не поддался бы и угрозам смерти. Он ещё раз напряг бы ткани тела и выдержал бы, но его психическая энергия, видимо, была уже исчерпана. Беспощадные нападения вампирических масс противников, острые страдания и сознание ответственности — привели Перикла к полному нервному расстройству. «Только в таком состоянии, — говорит Учение Востока, — сограждане могли признать его равным себе... Великого отца народа Перикла погубили ядовитые стрелы. Он не закрывался щитом, хотя щит необходимая часть вооружения».

Много выстрадавшая душа, наконец, сбросила свою физическую оболочку. Через бесчисленные огни испытания она проходила, и каждое новое пламя было всё более сокрушающим. В этом смысле жизнь Перикла хотелось бы сравнить с примером библейского праотца — Иова. В древних писаниях мы читаем, что чистого сердцем, правдивого и богобоязненного мужа Иова Бог положил испытать: сохранит ли он также в самых тяжких страданиях свою душевную чистоту и преданность Богу? И вот — над душой Иова бушует одно бедствие за другим. Чужие войска или ураганы уничтожают его большие богатства. Умирают его дети. И, наконец, он сам тяжело заболевает и его тело разъедается нарывами. Глубоко униженный, как только может быть унижен человек в своих страданиях, Иов всё же не ропщет на свою судьбу. Разве только благо будем получать от Бога, но не зло — спрашивает он. Но когда появляются его друзья, чтобы посочувствовать ему и утешить его, душа Иова, наконец, омрачается и дух его начинает восставать. «Стрелы Всемогущего жгут меня, дух мой пьёт их огни, страсти Господние воюют против меня!» — кричит он, протестуя против своих отчаянных страданий. Тогда друзья бранят его: «Ты силён в благополучии, но когда бедствия проливаются над тобою, ты ослабеваешь. Так не подобает богочеловеку. И разве человек может быть настолько правдивым и чистым перед Богом, чтобы не нужно было ещё и ещё его испытывать в его скрытых слабостях?» Наконец, Иов приобретает ясное понимание смысла своих страданий, смиряется, вместе с тем получает также своё прежнее благополучие и находит созвучие с Всевышним.

Так читаем о чистом сердце Иова. Напротив, возвышенная, богоподобная душа Перикла, в своей бездонной мистерии, ни на мгновенье не потеряла непоколебимой преданности духа и выдержки даже на пороге потустороннего мира. Перикл никогда не добивался первого места в государстве для своей выгоды или выгоды своих друзей, как делали это многие другие вожди и прежде, и в наше время. Будучи абсолютно чужд эгоизма, он знал, что, став государственным деятелем, взял на себя особую жертву. Ибо путь великой и чуткой ответственности есть также путь больших трудностей, больших борений и страданий. Кто же среди людей сможет оценить такую жертву? То был крест, который он нёс, а не венок из роз. Чего достиг в конце Перикл? Каждое биение его сердца, каждая мысль, каждый поступок его горели на благо народа, на благо человечества. Вероятно в этом и была его радость, его счастье?! Может быть, были и моменты, увенчанные розами и озарённые лазурным сиянием. И не мало их было иногда. Ибо над жизнью его была соткана радуга дружбы. Незабываемые моменты он переживал также в кружке своих друзей по духу. Там он пламенел идеями, там черпал силы для нового героического труда созидания. Так и его личное счастье получило единую основу и оправдание — в служении.

Великий сеятель щедро сеял золотые зерна. Куда же уносил их ветер? На какой пашне расцветает чудо дальних миров? Кто же придет и снимет урожай алмазных колосьев? Сеятель об этом не думает. Он только дает и благословляет. Сердце его полно великим дарам человечеству.

Демос политически потряс Перикла. Его оболочка сжималась в буре острых ветров. Но она — претворение в жизнь великого человеколюбия. Как апофеоз света, сияет вечно из героического прошлого седой Эллады, имя Перикла.

«Мы должны относиться с уважением к Периклу, — торжественно заканчивает своё свидетельство Плутарх, — не только за его нежный, честный характер, который он сумел сохранить в течение всей обширной государственной деятельности, хотя у него было много врагов, но также за его великую душу: он гордился больше всего тем, что, хотя у него и было огромное влияние, он всё же не поддавался чувству зависти или гнева, и не видел непримиримого врага ни в одном из своих недоброжелателей... Он был кроток и, во всём своём могуществе провёл безупречную жизнь, в которой не было ни одного пятна... народ должен был признать, что не сможет найти другого человека, который был бы так скромен во всей своей серьёзности, и так нежен характером — во всей своей недоступности. Наконец, народ должен был убедится, что власть, которой он раньше завидовал, называл её монархией или тиранией, была спасительная охрана для государства». Теперь друг возвышенных замыслов Перикла, Аспазия, последняя из старшей плеяды великанов духа, осталась совершенно одна. Ведь величайшая сила женщины — действовать через другую силу, силу активного строителя культуры жизни, через мужчину. Самый дорогой её сердцу ушёл по тому пути, куда присоединились и её великие друзья; далекий, потусторонний мир скрыл огненного титана, который, наверное, и там не перестал пламенеть во благо человечества. Вот она осталась одна, совершенно одна. Был ещё и сынишка - молодой Перикл, детище сердца, но он ведь не понимал бездонную боль матери. Куда направится теперь его дальнейший путь, что случится с ним, она сама ещё не знала.

И даже в эти часы священных страданий, когда в воспоминаниях о великих умерших она переживала будни мистерий, одухотворённые ноющей тоской, даже тогда языки злотолкователей не унимались. Так, в анналах истории сохранилась клевета, что Аспазия будто бы вскоре вступила в брак с каким-то овцеводом. Но как же это возможно, если последний умер несколько месяцев спустя после смерти Перикла. Ах, духовное тупоумие мира, когда же настанет время, когда справедливый суд истории разоблачит и устыдит всех ядовитых клеветников прошлого! Их преступление против культуры неискупаемо. По свидетельству историка Диодора, Аспазия жила потом в Аттике, может быть, где-нибудь в деревне, среди священной, сияющей, солнцем залитой природы Греции. Нет, поистине, великие духи не бывают по-настоящему одиноки. Анаксагор знал Космический Разум, с которым он не только в одухотворенные моменты своей жизни, но постоянно и неизменно был всегда вместе. Сократа успокаивал и давал необычайную силу покрывать все невзгоды улыбкой восторженный голос сердца, его демонион. Без сомнения, и у Перикла был какой-то сверхмировой иерархический Голос, какая-то неразрывная серебряная связь с Всевышним, которые давали его огненному сознанию указы и наполняли его душу миром и позволяли оставаться уравновешенным и выдерживать всё, даже в самые ужасные, с человеческой точки зрения, часы испытания. И поэтому мы не смеем называть трагедией конец его жизни на Земле, это была, скорее, священная драма, драма, мистерия. Ибо трагическое всегда выражает что-то совершенно безнадёжное, безысходность, тупик. Но в Перикле враждебные силы убили только его физическую оболочку, дух его остался свободен и суверенно независим до последнего трепета сердца. Так же как пригвождённый ко кресту своей драматической жертвой спас народы любовью, так и Перикл будущие поколения человечества спас Возвышенной Красотой.

Так и у товарища великих побед и борьбы Перикла, Аспазии, могло быть какое-то сверхчувственное божественное откровение, которое просветлило и укрепило её сущность, дало ей стойкость и несокрушимую веру. Ибо она, так же, как все великие духи, верила в будущее, которое принесёт необыкновенные возможности слабому и осиротевшему человечеству. Каждое её дыхание было любовью, состраданием ко всем, имеющим пока ещё ограниченное сознание, ко всем несчастным, ко всем страждущим...

Историк Диодор ещё упоминает, что Аспазия умерла и похоронена в Аттике (это могло быть до 425 г. до н.э.). Память её с большим благоговением почитают многие ученики Сократа в своих произведениях. Не сохранились до нашего времени изображения Аспазии. Нет в настоящее время и обстоятельного очерка о ней и о её жизни. О самом же Перикле, напротив, имеется несколько основательных исследований.

Почтим же и мы этими строчками память Возвышенной в Духе, память той, которая пламенела сама и вдохновляла на священный подвиг во имя Культуры так много духов.

Почтим вместе с нею и её друга жизни, великого государственного деятеля Эллады, поистине избранного Богом строителя, который стремился видения дальних миров воплотить в плотные земные формы.

Если искать сходство в другом образе, то духовный лик Аспазии напоминает нам Платоновскую бессмертную жрицу Мантинеи — Диотиму. Кто знает, не почерпнул ли его божественный Платон, создавая в своем знаменитом диалоге «Пира» этот неземной одухотворенный образ женщины-философа, из рассказов своего учителя Сократа о богоподобной Аспазии. А может быть, даже сознательно пытался увековечить лучезарную память Аспазии. Наше сердце утверждает, что это так, тем более, что между обоими образами много точек соприкосновения. По Платону — Симпозионь-Диотима — чужестранка, и подобно Аспазии в 439 г. до н.э. спасла афинян от чумы, будто бы отодвинув это бедствие на 10 лет; таким образом, это произошло в год заката жизни Перикла, когда действительно, чума вместе со смертью Перикла исчезла из Афин. И, главное, Диотима, или «Богами чтимая», — та исключительная женщина, которую Сократ, сам будучи символом мудрости называет мудрой или самой мудрой (точно так, как он в другом диалоге Платона называет Аспазию), своей учительницей в учении о Космической любви. Он сам, услышав о её мудрости, искал её, пришел к ней, чтобы расспросить об Эроте, потому что ему нужен был учитель и именно в этом, менее постигнутом им вопросе. И Сократ ещё теперь восхищается её мудростью, рассказывая о ней с благоговением. Диотима, таким образом, является образом героини, рожденной во времени и пространстве, погруженной в серебристое сияние прошлого. И в сознании Платона символизирован образ того божества, Начала, или, вернее, созданный самим Платоном образ бессмертной, прекрасной Афродиты Урании, Небесной Любви, перед которой Сократ чувствовал себя должником за познание Космического закона.

Земной человеческий прототип Диотимы с течением времени погрузился в сумерки истории, и последующие поколения вообще стали сомневаться в реальном существовании Диотимы и считали её идеальным образом философской мудрости Платона.

Имя Диотимы — женщины-философа, увенчанное фиалками, окропленными росой на утреннем рассвете, вошло в культуру и историю человечества, как божественно-чистое и как самое гармоничное воплощение возвышенного добра и духовной мудрости или как неопознанный античный художественный образ, где из прекрасных очертаний тела сияет ещё несравненно более прекрасная душа.

Поэтому понятно, что поэты (например, Гельдерлин), философы-неоплатоники и особенно романтики-мечтатели, искатели голубого цветка и многие другие давали своим возлюбленным или музам, зовущим к вершинам духа, имя бессмертной Диотимы.

Сократ когда-то слышал из уст возвышенной Диотимы пророчески вдохновенную речь о метафизике любви и вот в «Пире», в философских и других культурных кружках делали попытки воспроизвести эту речь диалектически (точно так, как Менекен речь Аспазии). С духовной чуткостью и увлечением Диотима высказывает свои бессмертные высказывания о любви, о бесконечной душевной тоске по вечно Прекрасному и о глубоком проникновении в эту чистую девственную Красоту. Даже мудрость, которая для неё является одним из самых возвышенных благ, есть любовь к Красоте – так Высшая Красота вплетается у неё в категорию ценностей.

«Кто хочет избрать верный путь <в постижении прекрасного (любви?)>, должен начать с устремления к прекрасным телам в молодости... Он полюбит сначала одно какое-то тело и родит в нём прекрасные мысли, а потом поймёт, что красота одного тела родственна красоте любого другого... Нелепо думать, будто красота у всех тел не одна и та же. После этого он начнёт ценить красоту души выше, чем красоту тела... <и> невольно постигнет красоту нравов и обычаев и, увидев, что всё это прекрасное родственно между собою, будет считать красоту тела чем-то ничтожным. От нравов он должен перейти к наукам, чтобы увидеть красоту наук и, стремясь к красоте уже во всём её многообразии, не быть больше ничтожным и жалким рабом чьей-либо привлекательности..., а повернуть к открытому морю красоты и, созерцая его в неуклонном стремлении к мудрости, обильно рождать великолепные речи и мысли, пока наконец, набравшись тут сил и усовершенствовавшись, он не узрит того единственного знания, которое касается прекрасного...

И в созерцании прекрасного самого по себе только и может жить человек, его увидевший. Если кому-нибудь довелось увидеть прекрасное само по себе прозрачным, чистым, беспримесным, не обременённым человеческой плотью, красками и всяким другим бренным вздором, если бы это божественное прекрасное можно было увидеть во всём его единообразии? Неужели ты думаешь, что человек, устремивший к нему взор, подобающим образом его созерцающий и с ним неразлучный, может жить жалкой жизнью?.. Лишь созерцая прекрасное тем, чем его и надлежит созерцать, он сумеет родить не призраки добродетели, а добродетель истинную, потому что постигает он истину, а не призрак. А кто родил и вскормил истинную добродетель, тому достаётся в удел любовь богов, и если кто-либо из людей бывает бессмертен, то именно он».

На земле есть Индивидуальности, которым открылась эта вечная красота Мы лишь можем преклонить голову перед их героической жизнью ибо каждый их вздох был «дерзанием к красоте».





<< 1 2 >>






Agni-Yoga Top Sites Яндекс.Метрика