СОЛНЦЕ, ВСТАВАЙ!

Е. Райт

ГЛАВА 13
~~~~~~~~~~~~~~~~

СВОБОДА ВОЛИ (МИР ИНОЙ)

Большой камень, возле которого устраивался Оэль для провозглашения истин высшего Учения, утром был холоден, а вечером оживал в лучах заходящего солнца. Зная магию вещей, а именно то, что они впитывают всю окружающую энергию-информацию, Оэль сохранил камень и тогда, когда для чтения Учения было построено специальное помещение – светлица. Просторная светлая комната с бурым, неправильной формы камнем у дальней стены заполнялась лишь до половины, когда подходило время чтения, и возглашающий огорчался. Стягивая с себя белую накидку, которую надевал, дабы подчеркнуть свою особую миссию, он вопрошал Араша:

– Если сказанное тобой и записанное на этих листках так полезно, почему ты не заставишь всех ходить в светлицу для прослушивания истин?

Увы, только малая часть приходящих посещала светлицу ради научения свободному движению к совершенству. У остальных преобладало обыкновенное любопытство. Что уже говорить о тех, чья нога никогда не переступала порога этого небольшого храма? Араш видел это и потому отвечал:

– Когда человек приходит добровольно, им движет любовь к истине, всякое же принуждение любовь убивает. Нельзя Учение о любви постигнуть без любви.

С той же настойчивостью, которая позволяла Оэлю изо дня в день утром и вечером находить в себе огненный порыв к служению, он искал путей к приумножению слушающих:

– Быть может, если бы отсутствующие слышали прекрасные слова Учения, они воодушевились бы к постоянному восприятию.

Араш показал на участок травы, видневшейся сквозь распахнутые двери светлицы:

– Эти стебли одинаково освещены и одинаково орошаются влагой, но одни из них тянутся кверху, а другие стелются по земле. Одни и те же слова воспринимаются людьми по-разному. Пропущенные через сердце, через огонь любви, они, в самом деле, способны изменить сознание человека к лучшему. Услышанные же из интереса, любопытства ради, скользят они по поверхности мозга, не задевая сокровенных глубин души, не создавая сколь-нибудь заметных изменений в мышлении и устремлениях.

И стал тогда Оэль не только объявлять во всеуслышание любимые им истины, но и беседовать со слушателями, дабы пробужденные познавали глубже, а прикоснувшиеся имели бы шанс проникнуться сердечно, уверовав в то, что прежде воспринималась их мозгом как иллюзия, не имеющая оснований в жизни каждого дня.

Усваивать сердечные истины, перестраивая мышление в соответствии с ними и действуя затем изо дня в день в их духе, оказывалось непросто. Несмотря на то что Оэль постоянно делал акцент на необходимости реализации высоких истин в повседневной жизни, он и сам не однажды шел на уступки привычкам своего мышления. Стремясь во что бы то ни стало увеличить число прихожан, пусть даже в нарушение закона свободной воли, он искал обходные пути для заманивания в светлицу новичков. Некоторым его проектам не суждено было воплотиться. Запрещение их Арашем вызывало на лице Оэля скорбное и упрямое выражение. Зато когда ему удавалось убедить учителя в полезности некоей своей инициативы, он весь зажигался радостным порывом к осуществлению замысла. Немало времени и сил ушло у основателя светлицы на то, чтобы добиться от ткача изготовления роскошного и яркого полотна, призванного задрапировать заднюю стену светлицы. А уж с росписью стен ему вызвался помочь сам Араш, решив возобновить самую первую фреску Солнечного, уничтоженную при пожаре.

Горел огонь в светильнях, превращая феерию ночи в дневное действо. Блестела краска в металлических плошках, отливая синевой и серебром, киноварью и охрой. Намеченные на штукатурке контуры воспаряющих фигур звали к воплощению замысла.

Не успел Араш сделать и нескольких мазков, как обнаружил, что в дверном проеме маячит некая таинственная фигура. Повинуясь приказу Оэля, незнакомец вскоре был вынужден переместиться в зону света. В представлении он не нуждался.

– А-а-а, это малёвник, – разочарованно произнес Оэль, указывая в сторону худого, длинноволосого человека. – Сколько его помню, никогда не жил под землей долго. Периодически исчезал, а по возвращении что-то малевал на стенах. Одним словом, ходок.

Араш не разделял скептицизма говорившего. Только что увидев незнакомца, он сразу почувствовал в нем силу неисчерпаемой творческой энергии, рождавшей синие искры в его ауре. Такому человеку можно было доверять. И потому, когда малёвник приблизился к краскам, Араш посторонился, в то время как Оэль бросился наперерез, готовясь удалить незваного гостя из светлицы. Однако Араш остановил его.

Словно чаши с драгоценным напитком поднимал с пола и подносил к лицу малёвник сосуды с красками, кои затем рассматривал, нюхал и даже, зачерпнув пальцем, отправлял в рот. С таким же благоговением брал он в руки кисти из хистячьего меха и, проведя рукой по мягкому волосу, обмакивал их в краску.

От Араша не укрылось то колоссальное напряжение, с каким за художником следили прищуренные глаза Оэля. Произведение, призванное украсить светлицу, не должно было рождаться в атмосфере недоверия и враждебности, поэтому Араш поспешил увести своего ученика прочь.

Едва ночное небо тысячами звезд замерцало над головой Оэля, его страхи и тревоги стали исчезать, и полное доверие к учителю вдруг открыло створки его сердца, разрешив потоку радости излиться вовне. Чувство благодарности и смущение перед откровенным признанием недолго боролись в его душе. Вскоре он уже прижимал свои сухие горячие губы к руке учителя, шепча слова признательности. Не ведал он, что Араш сейчас смотрит на него кротким и грустным взором, ибо чувство, зародившееся в душе Оэля, было навеяно им, Арашем, с целью отвлечения мысли ревностного ученика от художника и возможных следствий его творческих усилий.

Лишь к вечеру следующего дня позволил Араш единственному посетителю светлицы – Оэлю – нарушить одиночество малёвника.

Прекрасные человеческие фигуры в белом – под стать самому Арашу – возносили огонь к небесам, превращая яркий земной красный в серебряно-голубой небесный. Изумленный красотой не виденной прежде росписи, Оэль теперь с уважением взирал на ее создателя, скорчившаяся фигурка которого ютилась в одном из углов. Малёвник почивал. Чтобы не обеспокоить его, Оэль на цыпочках пробрался к своему месту у камня. То и дело поглядывая на восхитивший его шедевр, он приступил к ритуалу вечернего чтения. Увлекшись Учением, он по укоренившейся привычке принялся читать его вслух и не заметил, как изможденный работой малёвник проснулся и нашел в себе силы встать и подойти к нему. Оэль не видел детской простодушной улыбки счастья, которая свидетельствовала о том, что ее обладатель услышал, наконец, то, о чем всегда мечтал услышать – то, что безмолвно озаряло его сердце многие годы. Малёвник был человеком Света.

ПЕРЕМЕНЫ

– Ма, кто приходил? – полюбопытствовал Эльдар, когда стук захлопывающейся двери возвестил об уходе визитера.

– Курьер, – задумчиво проговорила Рамина, на ходу рассматривая большой коричневый конверт.

Она прошла в комнату и там, с тем же задумчивым выражением лица, вскрыла его.

– Странно, очень странно, – говорила она, просматривая бумаги.

Любопытство пересилило нежелание Эльдара прерывать работу над рефератом, который не столько писался, сколько вымучивался уже более двух часов. Он поднялся с дивана и подошел к матери.

– Ничего себе! – вырвалось у него после чтения первого же документа.

– Ты, что, не рада? – удивился он, глядя на мать, которая, машинально перебирая бумаги, была по-прежнему углублена в какие-то свои размышления.

– С одной стороны, рада, – начала Рамина.

Она на время умолкла, а потом, очнувшись от своих раздумий, повернула лицо к сыну:

– Это удивительно... просто непостижимо. Покойный двоюродный дедушка никогда не пылал к нам любовью. Я и не помню его совсем, зато помню, что мама рассказывала, как ходила к нему после войны просить хлеба для детей. Он всегда был состоятельным. Тем не менее, бабушке твоей он отказал и сказал, что в своем доме попрошаек не потерпит. С тех пор бабушка к нему больше не ходила. А теперь вот целую квартиру завещал…

– Видать, совесть заговорила, – воодушевился Эльдар и, подбежав к Аше, схватил ее за руки и стал ими хлопать в ладоши, приговаривая:

– Ашка, танцуй! Теперь у всех будут отдельные комнаты и много-много места!

Однако Аша не знала: хорошо это или плохо. У нее никогда не было отельной комнаты, и потому она спросила:

– Мы, что, там будем радоваться больше?

Ни на секунду не задумываясь, брат пообещал:

– Ну конечно!

Уверенность Эльдара не убедила Ашу. Возможно, интуитивно она чувствовала, что все зависит от людей, а не от окружающей обстановки, что, если люди не меняются, никакие условия извне не сделают их счастливее.

День переезда был трудным для мамы и Эльдара, но не для Аши. Пока взрослые хлопотали, она с интересом рассматривала фургон, в который грузили домашние вещи. Здесь, на улице, они выглядели иначе. Лишившись привычного окружения, они словно растерялись, как теряются люди перед неизвестным.

– Ничего-ничего, – приговаривала Аша, поглаживая по шелковистой гриве льва Бонфи. – Скоро приедешь и будешь снова жить в знакомой комнате.

Однако вряд ли можно было назвать обстановку новой квартиры знакомой. Здесь была своя мебель, свои занавеси, покрывала и светильники. О старом жилье напоминали разве что личные вещи Румановых. Аша чувствовала себя неуютно. Мама старалась подбодрить ее:

– Смотри, в какой комнате ты будешь жить! Она самая светлая, а из окна виден парк. Смотри, какая красота!

Но комната, казалось, была враждебно настроена к девочке. В ней пахло чем-то химическим, увядшими хризантемами и, похоже, пробивался отвратительный запах плесени.

– Мне здесь не нравится, – заявила Аша, поворачиваясь, чтобы уйти.

Но мама остановила ее:

– Ашенька, детка, ты скоро привыкнешь. Давай ты сейчас ляжешь спать, а утром увидишь: все будет по-другому.

В голосе матери, в ее лице ощущалась такая усталость, что Ашин порыв – немедленно покинуть неприятную комнату – поутих. В конце концов, сон тоже был формой ухода от реальности.

Когда свет погас, стало явственно ощущаться чье-то присутствие. Запах плесени усиливался. Аша натянула на голову одеяло и замерла. Страх не отпускал. Затаив дыхание, она старалась укрыться от надвигающейся тьмы. И вдруг почувствовала, как черные крылья опускаются на нее и топят в удушающей безысходности.

Не помня себя от страха, Аша с воплем выбежала в коридор. И тут же столкнулась с мамой. Мама прижала ее к себе, но расспросить не успела – в коридоре появился Эльдар.

– Аша, что за фокусы? – подошел он к сестре.

Потрогав ее лоб, он заключил:

– Здорова. Наверное, просто устала. Пусть идет спать.

– Она боится, – крепче обняла дочь Рамина.

– Все ясно, – сказал Эльдар, сообразив, что в эту ночь Аша будет спать с матерью.

Но когда через сутки ситуация повторилась и они втроем вновь сошлись в коридоре, Эльдар выплеснул свое недовольство на сестру:

– Где же ты собираешься спать? Снова матери не дашь выспаться?

Не переставая всхлипывать, Аша пробормотала:

– Где не будет страшно.

– Ну-ну, давай, – скептически заметил брат.

С плохо скрываемой иронией он затем наблюдал, как Аша обходила комнаты, присаживаясь на кровати и диваны, чтобы определить, где чувствует себя комфортнее. В конце концов, поведение сестры стало его раздражать:

– Мама, что ты с ней церемонишься? Есть такие вещи как долг, необходимость…

– Она еще маленькая, – заметила мать, обнимая Ашу за плечи.

Но у девочки на сей счет имелось иное мнение:

– Это придумали взрослые. Ничего такого нету, а есть только любовь.

Уверенность человека, умудренного опытом жизни, которая сейчас звучала в голосе сестры, рассердила Эльдара:

– По-твоему, каждый может делать, что захочет?!

Аша утвердительно кивнула.

– Конечно, если человек любит, он ничего плохого не сделает, – попыталась примирить детей Рамина.

Однако Эльдар не сдавался:

– Если бы она любила нас, то не морочила бы по ночам голову.

– А я и не морочу, – возразила ему Аша. – Я уже нашла.

– И ты будешь здесь жить? – усмехаясь, поглядел на сестру Эльдар.

Ашин выбор вызвал возражения и у матери. В самом деле, из пяти комнат выбрать самую тесную, ныне служившую кладовой для вещей Румановых, казалось полной нелепицей.

Когда Рамина рассказала об этом у себя на работе, женщины посоветовали ей позвать священника, чтобы «очистил» квартиру, а одна сотрудница пообещала прислать знакомого биоэнергетика, чтобы тот указал негативные зоны.

Рамина была довольна, когда женщина-экстрасенс пришла в отсутствие Эльдара. То, что она говорила, непременно вызвало бы у него протест:

– В комнате, которую вы отвели дочери, умирал старик. В ней никому жить нельзя, – перво-наперво сказала она.

Проводя рукой вдоль стен, она говорила:

– В ней нужно сделать капитальный ремонт: убрать все до кирпича. В крайнем случае, выбросить отсюда все старые вещи и как можно чаще зажигать открытый огонь. Что касается выбранной девочкой комнаты – это, действительно, самое энергетически чистое помещение, так как до вашего приезда оно практически пустовало.

Аша с интересом выслушала то, о чем рассказывала гостья, а потом вдруг сказала:

– А я вас знаю. Вас зовут Дара.

Женщина внимательно посмотрела на Ашу и рассмеялась. Маму тоже рассмешила очередная Ашина фантазия. Она не уразумела причину радости гостьи, чье сердце нежданно наполнилось трепетным благоговением, ибо эта маленькая девочка напомнила ей любимого Наставника.

ГЛАВА 14
~~~~~~~~~~~~~~~~

ЖИЗНЬ БЕЗ КОНЦА (МИР ИНОЙ)

Чем мог отравиться Гла, не знал никто. Вечно голодный, мальчишка зачастую тянул в рот что ни попадя. Теперь он лежал на ложе из сухой травы и стонал. Каждый раз, взглянув на зеленоватый цвет его лица, Ило принималась плакать, но Араш не позволял ей замыкаться в страдании. Он заставлял ее отпаивать брата специальными отварами, обкладывать мешочками с разогретой на огне кристаллической почвой.

– Твоя мысль должна быть направлена к выздоровлению брата. Она поддержит в нем процесс восстановления равновесия, гармонии внутренних ритмов. Хаос всегда стремится нарушить гармоническое построение. Но божественное созидающее начало ведет непрестанную битву с силами разрушения, и, поддержанное мыслями добра, побеждает.

Когда Гла полегчало и он уснул, перестав метаться на своем шуршащем ложе, Ану увела Ило к себе, чтобы успокоить и накормить. В ее отсутствие Дара решила подежурить у постели мальчика, но Араш заверил ее, что все обойдется и больного можно оставить одного.

Они шли молча. Длинные тени ложились впереди и, казалось, указывали путь к храму Оэля. Араш чувствовал напряженность ауры своей спутницы и даже знал, чем она вызвана. Однако проявить то, что ее беспокоило, предоставлял ей самой.

Наконец Дара не выдержала.

– Не понимаю, – взволнованно произнесла она. – Не понимаю, почему ты позволил ему так мучиться? Я знаю. Я точно знаю, что одним своим прикосновением ты мог бы вылечить его.

Араш остановился и, повернувшись к своей спутнице, сказал:

– Я бы нарушил течение его жизни.

– Но он мог бы умереть, – переживала Дара.

Араш ощущал колющие токи осуждения, идущие от нее, но по-прежнему не торопился успокаивать женщину – ее мысль должна была созреть. Так и не прервав гнетущее молчание, он снова зашагал по направлению к светлице. Когда Дара поравнялась с ним, он сказал:

– Жизнь каждого человека имеет определенную задачу. Это сокровенное задание охраняется духом человеческим, который постоянно побуждает человека к его выполнению. Человек в своей жизни не всегда руководствуется велениями духа и должен пережить страдания, чтобы утвердиться на избранном задании.

– Но смерть… смерть не даст ему утвердиться, – глухим голосом произнесла Дара, переступая порог светлицы.

Оэль, который в это время готовился к вечернему чтению, оторвался от записей и вопросительно посмотрел на входящих:

– Смерть так же преходяща, как и любое другое явление в беспредельной жизни человеческого духа.

Дара поискала глазами отца, но взгляд ее привлекла коленопреклоненная фигура малёвника. Он возился у камня алтаря, что-то зачищая, вытирая, полируя. Не оборачиваясь к входящим, он пробубнил:

– Когда я умер…

– Умер? – не поверила Дара.

Она подошла к художнику вплотную и услышала поразительные вещи:

– Получилось, я не понял, что умер. Как во сне: летишь куда-то… впереди свет, а потом… он…

Тут малёвник вернулся к прерванному занятию, продолжая полировать камень.

– Кто «он»? – не выдержала затянувшейся паузы Дара.

– Не знаю.

Похоже, у малёвника пропала всякая охота рассказывать дальше, и Дара переключила свое внимание на расписанные им стены. Она заметила, что кроме первой фрески, в светлице появилась и вторая – на противоположной стене. На ней изображалось нежгучее пламя, сквозь которое проходили люди. Будучи изначально недостаточно чистыми, из огня они выходили в белых одеждах с сияющими лицами. Над огнем, в небе, высилась величественная фигура небесного Учителя, призывающая людей к очищению.

– Это он? – вырвалось у Дары.

Малёвник и на этот раз не смог дать вразумительный ответ. Он что-то проворчал себе под нос и, как будто понимая, что от него не отстанут, поднялся на ноги. Указывая рукой на стены, художник говорил:

– Он сказал мне нарисовать эти картины. Еще дал задание: сделать картину на камне.

Оэль подошел к дочери и сейчас, когда малёвник оставил свое место у алтаря, смог, наконец, рассмотреть выполненный на его передней части барельеф.

– Знала бы ты, сколько мы спорили, – покачал он головой. – Я ему говорю: изобрази мужчину – учителя, а он мне твердит, что алтарь нужно посвятить божественной любви и что символом этой любви он видит женщину. Спорили – чуть не разодрались. Когда пришел учитель Араш, сказал, что мы оба правы.

Дара присмотрелась к увиденному впервые барельефу (незаконченную работу малёвник прятал под покрывалом) и заметила, что кроме прекрасной пары там изображен ребенок. Умостившись на руках матери и отца, в ручонках, протянутых к зрителю, он держит чашу с огнем, символизируя чистоту и высокое горение связывающего всех троих чувства, а также самоотверженное приношение любви на алтарь человечества.

Отшлифованный особым способом, неинтересный прежде, камень теперь приобрел блеск, отчего изображенные на нем фигуры приобрели особенную живость. Не в силах оторвать взгляда от завораживающей ее красоты, Дара позвала малёвника, чтобы выразить свое восхищение. Но тот не отозвался. Когда во второй раз женщина не получила отклика на свой зов, она сама направилась к малёвнику, собираясь отчитать его за невежество.

Художник, как это часто бывало, лежал на боку, подтянув колени чуть ли не к подбородку – сказывалась многолетняя привычка ночевок под открытым небом. Не успела Дара поравняться с ним, как вдруг между ней и лежащим выросла фигура отца. Едва взглянув на малёвника, Оэль наказал дочери разыскать Араша.

С недобрым предчувствием подходила Дара к учителю, который оказался неподалеку от храма. Он стоял недвижно, устремив взгляд за горизонт.

– Малёвник умер, – бесстрастно сообщил он подошедшей к нему Даре.

Чтобы не закричать, женщина прикрыла рот ладонью. Отняв руку от лица, она затем схватилась за белую ткань одежды на груди Араша. Кулаки ее сжались, глаза потемнели, а дыхание стало прерывистым от волнения:

– Ты и теперь смиришься с этим… несчастьем?! Скажешь: он выполнил все задания и… Зачем ему теперь жизнь?!

Араш прижал к себе рыдающую Дару и, успокоительно поглаживая ее по спине, заговорил:

– Художник, побывав в надземном мире, действительно, получил конкретные задания. Напряженная работа последних дней и подсознательная установка на то, что все жизненные задания им выполнены, ослабили его организм.

Пока Араш говорил, Дара совсем успокоилась: отчаяние сменила тихая грусть.

– Странно, – задумалась она, – под землей я видела столько смертей… Никогда не было так больно.

Араш отстранил от себя Дару и громко позвал Оэля. Когда тот появился в дверях светлицы, учитель велел отцу и дочери оставаться снаружи и никого, ни под каким предлогом внутрь не пускать.

Ожидали долго. Дара наблюдала за бурым облаком, которое постепенно затягивало солнце. «Надвигается непогода, – подумала она. – Опять все младенцы в поселке будут плакать». Но облако, подгоняемое неистовыми воздушными потоками верхних слоев атмосферы, прошло стороной, вскоре обнаружив приветный лик солнца. Вот солнечный луч упал на порог храма, и там…

Не только Дара, но и ее отец потеряли дар речи. В темном проеме они увидели… две фигуры.

– Однако все вспомнил, – косноязычно говорил малёвник, улыбаясь. – Большое задание осталось. Там.

Дара поняла, что он указывает на дома Солнечного. «Расписывать дома? Разве может это задание быть грандиозней того, что он уже сделал?» Дара вопросительно посмотрела на Араша.

Учитель заботливо положил руку на плечо воскрешенного художника:

– Изображение алтаря должно воплотиться в жизни. И нашему творцу предстоит принять в том самое деятельное участие. Пожелаем ему удачи!

ЗАТМЕНИЕ

На празднование дня рождения Поля Ашу взялся отвести Белухин. Подходя к зданию ресторана, принадлежащего отцу Поля – господину Соловьеву, Аша обратила внимание на странное название, значившееся на вывеске.

– Лукулловы пиры, – прочитала она вслух.

– Лукулловы пиры, – улыбнулся Белухин. – Значит, кормят тут отменно, и голодной ты сегодня отсюда не уйдешь.

Гостей вышел встречать Поль в сопровождении фрау Алекс. Вездесущая немка в отсутствие матери, ныне пребывающей на гастролях за границей, широко улыбалась и четко выполняла распоряжения хозяина: всех родителей, сопровождавших своих чад на детский праздник, приглашать к застолью. Как ни отнекивался Ашин отец, ссылаясь на свою условную занятость и непарадную одежду, фрау не позволила ему уйти и, раздобыв в гардеробной бархатный малиновый пиджак, собственноручно напялила его на ковбойку Белухина.

Заметив, как неловко чувствует себя отец под взглядами холеных, прекрасно одетых гостей, Аша отказалась покинуть его и занять свое место за детским столом. Вместе с Белухиным ее усадили как раз напротив хозяина – господина Соловьева.

После бокала вина Белухин заметно порозовел, его движения стали раскованней, а голос громче. Аша решила, что теперь она может идти к детям. Но отец, осведомленный о ее неважном аппетите, поставил ей одно условие: съесть «витаминный» салат. Он не знал, что сырые овощи и орехи дочери были буквально «не по зубам». Еще вчера у Аши начал шататься молочный зуб, и каждое накусывание причиняло боль.

Осторожно пережевывая пищу, Аша поневоле прислушивалась к разговорам взрослых. Гости не уставали нахваливать изысканную кухню ресторана, в то время как его хозяин щедро делился своими дальнейшими проектами. Узнав, между прочим, что Белухин – художник, он тут же предложил ему создать серию картин для украшения одного из залов. Картины по его замыслу должны были отвечать духу старинных натюрмортов, изображающих обилие великолепных яств.

– В столовой, где сквозь дым ряды окороков,

Колбасы бурые и медные селедки,

И гроздья рябчиков, и гроздья индюков,

И жирных каплунов чудовищные четки… – декламировал он стихи Верхарна.

Аша не знала, кто такие каплуны, но почему-то после стихотворения ее начало тошнить. Возможно, этому способствовал противный вкус крови, который она ощутила во рту. Аша потрогала зуб языком – он теперь еле держался. Дожидаясь паузы в разговоре, чтобы обратить на себя внимание отца, Аша внимательно слушала говорящих.

– Ну не могу я, не могу! Я никогда не писал мертвую природу, – не соглашался Белухин, нервно теребя салфетку.

– Да бросьте вы ломаться! Вот моя соседка говорит, что видела Ваши работы на выставке. Хорошие работы, говорит. Правда, Нинель?

Учтиво блеснув белоснежными фарфоровыми коронками, Нинель охотно закивала.

– Ну вот! А вы говорите, – расплывался в радушной улыбке Соловьев. – Художник должен уметь писать все!

Огорченный отсутствием взаимопонимания, Белухин налил в бокал вина и залпом выпил. Аша легонько дернула его за рукав, но отец не уловил ее сигнала. Соловьев тоже выпил и, удовлетворенно выдохнув, сказал:

– В конце концов, никто вас не заставляет писать шедевры. Я и на копии старинных мастеров согласен. Оплатим Вам командировку в центральные музеи, и творите на здоровье.

Эта новая мысль, казалось, примирила Белухина с рабской необходимостью потакать чужим прихотям. После очередной порции вина он дал свое согласие и, немного успокоившись, обратил, наконец, внимание на дочь, которая продолжала теребить его за малиновый рукав.

Белухин охотно сопроводил Ашу в туалетную комнату и там с помощью чистой салфетки выдернул злополучный зуб, после чего уже не настаивал, чтобы дочь ела. Перед тем как отправиться к детям, Аша спросила отца:

– Папа, зачем ты соглашаешься, если сам не хочешь?

Белухин замялся:

– Видишь ли… Соседи требуют больших денег на ремонт затопленных потолков. А у меня их нет. Они грозятся: если не отдам им всех денег, подадут на меня жалобу в суд.

В бильярдной, где Аша нашла маленьких гостей именинника, Поль заправлял игрой на мини-бильярде. Каждый из них по очереди ударял по шарам, и в том редком случае, когда шар залетал в лузу, удачнику полагался приз. Аша тоже получила пушистого желтого котика после того, как совершенно случайно ударила длинным кием по одному из белых шаров. Приглаживая блестящий синтетический мех на спинке котика, она вдруг подумала, что отец напоминает ей шар, по которому все ударяют: мама, которая, случается, отзывается о нем не слишком лестно, Эльдар, полагающий, что мужчина, не сумевший обеспечить семью, вообще недостоин внимания, соседи снизу…

– Вот вырасту, – решила Аша, – буду делать только то, что люблю и умею лучше всего.

Когда детей позвали есть десерт и они вернулись в зал, веселье было в самом разгаре. Играла музыка, танцевали пары, только Белухин и еще несколько человек составляли компанию Соловьеву, который не вполне искренне заявлял, что в отсутствии жены ни с кем другим танцевать не желает.

Аша заметила, что отец говорит во весь голос, стараясь перекричать громко играющий ансамбль. Когда она подошла к нему, он уже встал из-за стола и, возбужденно жестикулируя, обращался к Соловьеву:

– Вы чувствуете себя хозяевами жизни! Но вы ошибаетесь! Вы – хозяева мертвой жизни: натюрмортов из вещей, домов и нефтяных скважин. Живое не принадлежит вам! Вы кидаете жалкие подачки тем, кто, в самом деле, способен влиять на живое: облагораживать, звать к вершинам духа, к завоеванию новых горизонтов, и воображаете, что именно вы являетесь главными действующими лицами человеческой истории. Тьфу! Я плюю на вас!

Несмотря на то что изрядно выпивший отец вел себя недостойно, Аша чувствовала, что гордится им: он избавился от страха и теперь никому не позволит принуждать себя к несвойственным ему поступкам.

С плохо скрываемым презрением Белухин был выпровожен из ресторана вместе с дочерью. Холодный воздух несколько отрезвил его, и он решил, прежде чем сесть в транспорт, немного пройтись пешком. Вцепившись в нейлоновый рукав его куртки, Аша старалась помочь ему сохранить равновесие. Когда походка отца стала немного ровнее, Аша спросила:

– Ты, что, отказался от картин?

– Какие теперь картины?! – махнул рукой Белухин.

Аше показалось, что он уже не рад своей бурной демонстрации вольнодумия, спровоцированной алкоголем. И чтобы хоть как-то подбодрить его, она повторила от кого-то ранее услышанную фразу:

– Свободные художники не продаются!

Белухин вымученно улыбнулся и, в свою очередь, проявляя заботу о дочери, спросил:

– Ну что, зуб уже не болит?

– Зуб у меня вот, – показала Аша на карман пальто.

Белухин остановился и, повернувшись к дочери, взял ее за плечи:

– Детка, ты права! Никогда не сдавайся! Даже если все зубы придется по карманам рассовать!

Отстранившись от Аши, Белухин вдруг запел и, стараясь попадать в ритм бравого марша, зашагал еще бодрее. Аша снова гордилась отцом и, как могла, подпевала:

– Смело товарищи в ногу! Духом окрепнем в борьбе...

ГЛАВА 15
~~~~~~~~~~~~~~~~

ЗНАНИЕ (МИР ИНОЙ)

– Под землей несчастье! – однажды разнесся по Солнечному слух. – Страшная эпидемия неизвестной болезни. Люди мрут так быстро, что трупы не успевают сжигать.

Едва до Араша дошло это известие, он сказал:

– Я должен им помочь!

– Мы с тобой, – заявили Дара и Оэль, но были остановлены Арашем.

Им так же были отвергнуты и все другие предложения о помощи. Тягостные предчувствия томили его.

Перед грядущими испытаниями Араш решил погрузиться на дно водоема, чтобы очисть ауру от чуждых энергий, приобщиться к живительным токам родной планеты. Однако на берегу что-то остановило его. В темной воде тонул тусклый свет трех небольших спутников этой неприветливой планеты. Красная луна зловеще мерцала сквозь рваную пелену ночной облачности. «Кровь плотного тела», – мелькнуло в голове у Араша. Бледный свет наиболее удаленной планетки-спутника вдруг вызвал у него мысли о смерти. Вести от ближайшей к планете желтой луне Араш не дождался – небо окончательно затянули облака. Но и без этой последней подсказки ему уже было известно все, что ожидает его под землей.

Не успел Араш спуститься в одну из нор мира печали и мрака, как двое подхватили его под руки и куда-то повели.

Факелы освещали низкие, грубо обработанные своды, серо-бурые стены коридора и одинаковые черные дыры по обе стороны – вход в индивидуальные норы местных жителей. Откуда-то доносился лязг металла, слышался детский плач, неясные голоса взрослых, но громче всего звучало эхо шагов идущих. Один, два, три... – всего три тысячи шестьсот семьдесят шагов насчитал Араш до цели – широкого арочного проема в конце одного из пройденных коридоров.

В огромной пещере, куда попал Араш и два его провожатых было удивительно светло. Свет многих масляных светильников позволял разглядеть обстановку – вещи, еще хранящие следы бодрящих энергий старинного надземного житья, предшествующего катастрофе. Здесь даже было некое подобие изысканного ложа, на котором лежал коротенький бледный человечек с маленькими злыми глазами. Одного взгляда на него Арашу было достаточно, чтобы уразуметь, какая бездна низменных интересов кроется в этой вялой немощной оболочке.

Человечек оценивающе оглядел инородца с головы до ног и, похоже, озлобился еще больше. Привыкшая довлеть над подчиненными, его энергия столкнулась с алмазно-твердой защитной оболочкой ауры Араша. Князек отвел взгляд от незнакомца, неловко сполз с ложа и, прохрипев «за мной», двинулся во внутренние помещения. Там, в одной из комнат, обставленной с невиданной на современной планете роскошью, на огромном красном ложе затерялась фигурка – точная копия подземного диктатора. Страдалец был при смерти, и Араш открыто сообщил об этом отцу.

– А ты здесь для чего? – грубо спросил правитель: нетрудно было догадаться, что молва о воскрешении малёвника уже дошла и сюда.

Араш смотрел на умирающего и отчетливо понимал, что, даже если бы хотел, не сможет вернуть к жизни сына диктатора: искра духа покинула того задолго до этого момента. Страстная приверженность к дурманящему порошку, половому разврату и одуряющей праздности превратили некогда смышленого живого мальчика в полоумного распущенного негодяя.

– Я не смогу вернуть его к жизни, – твердо сказал Араш.

– Это твое последнее слово? – мрачно взглянул на него правитель и, не дожидаясь утвердительного ответа, скомандовал стражам:

– В яму его!

Очутившись в непроницаемой тьме глубокого и узкого колодца, по пояс в ледяной воде Араш почувствовал некоторое облегчение. Но тут же осознал: в колодце он не один. Какая-то живность плескалась в воде и, добравшись, до него «прилипала» к ногам, намереваясь напиться крови. Араш не стал дожидаться плачевного результата. Он сделал глубокий вдох и с мыслью о любимом Учителе задержал дыхание. При этом тело, получившее мощный заряд высокой энергии, стало терять вес, поднимая его наверх.

Когда появилась возможность ухватиться руками за край колодца, Араш позволил себе выдохнуть и стал настраиваться на последнее решающее усилие. Едва он напрягся, чтобы подтянуть тело наверх, как почувствовал на своих запястьях захват чьих-то сильных рук, которые очень быстро вытащили его из злополучной ямы. В потемках, царивших в коридоре, Араш обнаружил себя в обществе двух мощных коренастых мужчин – благодаря им он только что покинул яму с кровососами. Рядом находился третий – более рослый и стройный, жестами призывающий следовать за ним. Приблизительно через две с половиной тысячи шагов худощавый провожатый полез в одну из нор, и Араш понял, что должен ползти за ним.

Зрелище, которое представилось взору Араша, было удручающим. В углублении, выдолбленном в массивном камне, на толстом слое угольной пыли покоилось тело недавно умершей женщины, а у основания камня сидели, обнявшись, две маленькие девочки. Их грустные глаза смотрели на Араша с огромной надеждой: отец пообещал, что приведет человека – чудотворца, который воскресит их мать.

Отец, девочки и их мать, чье тонкое тело еще не покинуло видимого плотного, являли собой редкий для этой планеты союз чистых и согласных между собой тружеников. Сердце Араша радовалось и горевало одновременно. Он отвел мужчину в сторону, подальше от девочек и тихо проговорил:

– Я мог бы вернуть к жизни вашу жену, но ее физическое тело стало непригодным, оно слишком истощено болезнью.

Предваряя рыдания, готовые вырваться из горла молодого человека, Араш до боли сжал его ладонь и заговорил еще тише, чем прежде:

– У вас остается немного времени, чтобы найти с помощью друзей и знакомых другое пригодное тело: возможно, только что умершего человека или же того, кто категорически не желает жить. Если вы любите свою жену, не обращайте внимания на возраст и внешность человека. Как только найдете его, сразу же доставьте сюда.

Молодой человек и несколько верных друзей метались от норы к норе, расспрашивая родственников и знакомых о самочувствии близких, о больных и лежащих при смерти, но никого подходящего не находили. Умирающие и больные не желали расставаться с надеждой на выздоровление; те, кто еще недавно от безысходности жизни кричали, что покончат с собой, категорически отказывались отдавать свое тело; старики в ответ на предложение сердились, заявляя, что им еще жить да жить.

Отчаяние подкашивало ноги ищущего. Он уже почти сдался, когда почувствовал, как кто-то подталкивает его к незнакомому жилищу. Миновав лаз-коридор, он очутился в темной, практически пустой норе, у дальней стены которой ютилось скорчившееся существо – безногий слепой подросток.

Девочка стонала, ее изнуряли боли в отрезанных по колено ногах. Страдая после смерти родителей от голода и одиночества, она была рада освободиться от нестерпимо мучившего ее тела. Когда несчастную принесли к Арашу, она подтвердила, что не желает более оставаться в искалеченном теле и охотно уступит его нуждающимся.

Оставшись наедине со своими пациентами, Араш волевым усилием усыпил девочку. Когда тонкое тело спящей выделилось для путешествия в надземный мир, Араш испросил высшего соизволения отсоединить серебряную нить, связующую тела. Лишь сердечно ощутив токи, согласующиеся с его устремлением, он произвел освобождающую операцию и не медля стал побуждать тонкое тело женщины внедриться в новое неполноценное, но обладающее достаточной жизненной энергией тело.

Нелегкий процесс ассимиляции с новым телом, в том числе пробуждение и трагическое поначалу осознание иных возраста и физических возможностей, был достаточно длительным. Когда женщина окончательно собралась с духом, чтобы встретиться с близкими, Араш позвал мужа и дочерей и объявил им:

– Ваша мама решила, что будет отныне вашей любящей и заботливой сестрой. Любите и берегите ее!

– Я буду любить и заботиться о вас, – подтвердила слова Араша калечка, в незрячих глазах которой стояли слезы.

Предвидя полное расстройство жизни этой некогда прекрасной семьи, Араш предложил:

– Ну-ка, пошли со мной наверх!

Страх перед неизвестным мелькнул в глазах мужчины, но, скользнув взглядом по жалкой фигуре девочки-инвалида, он, вдруг махнув рукой, велел дочерям собираться. И вскоре уже странная процессия неторопливо двигалась по подземным коридорам. Впереди шли те самые крепкие парни, которые вытащили Араша из колодца: один из них нес женский труп, другой – девочку-инвалида. Позади них брели мужчина и две маленькие девочки. А замыкал шествие Араш. Он не опасался, что его увидят: никуда не исчезая и не прячась, он умел, когда нужно, создать впечатление невидимости физического тела.

Несколько раз стража останавливала идущих и, убедившись в безвредности похоронной процессии, пропускала их дальше. Так они дошли до тайного неохраняемого лаза из подземелья и, коротко простившись с любимым некогда телом жены и матери, стали карабкаться наверх.

Если бы Арашу была неведома преданность сердец его учеников, он был бы крайне удивлен трогательным приемом, оказанным ему и его спутникам на поверхности планеты. Однако для недавних подземных жителей, не привыкших к такому теплу и радушию чужих людей, он оказался просто-таки шокирующим. Необыкновенными казались и предсказания Араша о жизненных перспективах созданного им симбиоза души и тела:

– Сначала душа и тело будут «спорить» между собой. Плотное тело, усвоившее определенные привычки, отвечающие прежнему образу жизни и, самое главное, обладающее иным строением нервов, будет поначалу болеть; возможно раздражение и уныние. Постепенно это пройдет. А через некоторый долгий период, когда весь состав плотного тела – частица за частицей – заменится в соответствии со структурой, продиктованной тонким душевным телом, к «пересозданному» таким образом человеку вернется прежний облик, разумеется, за исключением ног.

В результате пережитого девочка-инвалид стала понемногу прозревать, что в дополнение к рассказам ее мужа-отца, укрепило славу Араша-чудотворца.

– Не следует народу говорить о чуде, – наставлял он Оэля. – Необходимо указывать на неисчерпаемость знаний и повторять, что только большие знания, правильно примененные, дают соответствующие следствия.

ЛЮБОВЬ ДЕЙСТВУЮЩАЯ

У кабинета, где делали прививки, Аша сидела рядом с молодой женщиной в темных очках. В плохо освещенном помещении это казалось, по меньшей мере, странным. Не менее странно выглядел ребенок, лежавший на руках женщины: он был достаточно большим, для того чтобы играть роль «ручного» дитяти. «Неправильно» выглядели и его запрокинутая назад голова, и выражение бледного худого лица с уставленным в потолок взглядом серо-голубых глаз.

– В некотором царстве, в некотором государстве... – заводила мамочка сказку... – От улыбки станет всем светлей... – пела она после.

Так она не прекращала забавлять сына, единственной реакцией которого была блуждающая загадочная улыбка.

– Гришенька очень плохо видит, и, чтобы он не боялся, он должен слышать мамин голос. Правда, Гриша? – поясняла женщина окружающим, одновременно обращаясь к мальчику.

О чем бы она ни говорила, что бы ни делала, ее бодрое, жизнерадостное внимание ни на минуту не отвлекалось от сына.

– Он понимает то, о чем вы ему рассказываете? – спросила ее Ашина мама.

– О да! Гришенька все понимает. Он – добрый и разумный мальчик. Правда, Гришенька?

Женщина, которую ее соседка называла Аллой, казалась мадонной с иконы, целостный образ которой ощущался Ашей как сочетание милосердной любви и жизнеутверждающей силы, зовущей на подвиг. Ее открытое благожелательное восприятие мира возвращалось радостной готовностью к немедленной отдаче добра и светлой улыбки. Создавалось впечатление, что ничто не может заставить ее потерять тот здоровый юмор, который свидетельствует об отсутствии страха и саможаления. Так, посмеиваясь, говорила Алла об огромном черном синяке под глазом, оказавшимся за очками:

– Это ничего, пройдет. Это от иглоукалывания. Вот так я зрение спасаю.

Было очевидно, что женщина со всеми своими проблемами готова справляться сама, но Аше непременно хотелось как-нибудь проявить участие в делах этой юной матери, и она вызвалась идти в прививочный кабинет вместе с Аллой и Гришей.

– Аша, сейчас не наша очередь, – удерживала ее мама.

– Девочка, выйди из кабинета! – прогоняла ее медсестра.

– Я только Гришу за ручку подержу, чтобы он не боялся, – настаивала Аша.

– Пусть подержит, пусть, – уважая Ашино стремление к проявлению деятельного добра, согласилась Алла.

Тонкий розовый аромат, который исходил от женщины во время ожидания, вдруг пропал, и Аша поняла, что его источает не парфюмерия, но сама прекрасная сущность его обладательницы. Наблюдая за Аллой, Аша догадалась о причине исчезновения запаха: женщине пришлось изрядно напрячься, чтобы удерживать во время укола вырывающегося из ее рук сына. Ашина «помощь» ничего не значила по сравнению с усилиями матери по удержанию и последующему утишению мальчика. Едва он закричал от боли, Алла ровным, бодрым и даже строгим голосом стала призывать:

– Гриша, настоящие мужчины не плачут! Гриша у нас будет солдатом! Солдаты не плачут! Солдаты едят кашу и маршируют. Солдаты ничего не боятся!

Радостная уверенность, звучащая в голосе матери, укрепила в мальчике чувство защищенности, и очень скоро его расстройство прошло, сменившись обычным безучастным выражением лица.

Аше непременно хотелось дождаться, пока Алла и Гриша соберутся, чтобы отправиться домой, а потому свой черед делать прививку она пропустила. Конечно, Рамину раздражало своеволие дочери, однако, следуя рекомендации психолога («влезть в ее шкуру», распознать мотивы ее поведения), она постаралась переключить внимание на теперешних Ашиных фаворитов. Заметив, что Алла одевает сына не по сезону легко, Рамина озаботилась:

– Ему не будет холодно?

– Что вы, – улыбнулась Алла. – Он холода не боится. Я мерзну, а он – нет. Правда, Гриша?

Не было сомнений, что женщина говорит правду, и все же торчащая из воротника легкой курточки голая шейка мальчика подчеркивала его полную беспомощность.

– Я сейчас, – сказала Аша и, вытащив из маминой сумки новую мохеровую шапочку и такой же шарфик, стала отдавать их Алле.

– Пусть будет Грише, – сказала она.

Женщина с удивлением поглядела на Ашу:

– Что ты, девочка. Гришеньке не холодно.

– Все равно, – настаивала Аша, – пусть тогда носит зимой.

Алла вопросительно посмотрела на Рамину.

– Пускай, – слегка вздохнула та.

Тогда Алла улыбнулась Аше и сказала:

– Спасибо тебе, девочка. Гришенька тебе очень благодарен за подарок. Правда, Гриша?

Когда настал Ашин черед одеваться, Рамина спросила:

– Ну, и в чем ты собираешься идти на улицу?

Вначале Аша как будто пропустила мимо ушей этот вопрос и, только облачившись в куртку, повернулась к матери:

– Гришина мама любит Гришу, она ему отдает все силы – всё, что у нее есть. Ты тоже меня любишь. Правда же?

– Люблю, – улыбнулась мама, представляя, как Ашина голова «утонет» в ее берете.


RSS










Agni-Yoga Top Sites яндекс.ћетрика