КИММЕРИЙСКИЙ ВОЛХВ (М.А. ВОЛОШИН)

Один среди враждебных ратей –  /  Не их, не ваш, не свой, ничей –  /  Я – голос внутренних ключей,  /  Я – семя будущих зачатий. ( Волошин М. Пролог. 1915 )

Еще при жизни М.А. Волошин стал легендой. Сейчас легенда вырастает в миф. Тем не менее это реальная фигура в истории русской литературы и русского искусства, в цепи духотворчества.

Как Сократ показывал афинянам собственным примером, что значит быть настоящим философом, так и Волошин своей жизнью показал нам, что значит быть поэтом, художником в России. Он превратил ее в поэтическое творение, не менее интересное и захватывающее, чем лучшие его стихи. И в этом не было ничего надуманного и неестественно экстравагантного, в отличие от иных литераторов тех лет, стремившихся к популярности любой ценой. Волошин просто жил и творил. Подобно Сократу он был философом, стремящимся постичь глубинную мистическую суть и связь явлений, "в обыденном явлении жизни постигать вечное" (отсюда его увлечения восточными и западными системами, ищущими скрытое "тайное знание").




Поэт, художник, мыслитель, мистик – Максимилиан Александрович Волошин родился в Киеве в 1877 году. Однако с 4-х до 16 лет жил в Москве.

В своей автобиографии он пишет, что с "16-ти лет – окончательный переезд в Крым – в Коктебель. Коктебель не сразу вошел в мою душу: я постепенно осознал его как истинную родину моего духа. И мне понадобилось много лет блужданий по берегам Средиземного моря, чтобы понять его красоту и единственность".

Много прекрасных строк посвятил Волошин очаровавшему его своей дикой первозданностью Киммерийскому краю – восточному Крыму.

С тех пор, как отроком у молчаливых
Торжественно-пустынных берегов
Очнулся я – душа моя разъялась,
И мысль росла, лепилась и ваялась
По складкам гор, по выгибам холмов.
Огнь древних недр и дождевая влага
Двойным резцом ваяли облик твой –
И сих холмов однообразный строй,
И напряженный пафос Карадага.
Сосредоточенность и теснота
Зубчатых скал, а рядом широта
Степных равнин и мреющие дали
Стиху – разбег, а мысли – меру дали.
Моей мечтой с тех пор напоены
Предгорий героические сны
И Коктебеля каменная грива;
Его полынь хмельна моей тоской,
Мой стих поет в волнах его прилива,
И на скале, замкнувшей зыбь залива,
Судьбой и ветрами изваян профиль мой.

1918

"Человек рождается дважды: во плоти и в духе… Но годовщины духовного рождения… ускользают от нас…" – так судит Волошин, однако в своей автобиографии называет 1900 год годом своего духовного рождения. "Полгода, проведенные в пустыне с караваном верблюдов, были решающим моментом моей духовной жизни. Здесь я почувствовал Азию, Восток, древность, относительность европейской культуры".

Когда, овеянный туманом,
Сквозь сон миражей и песков,
Я шел с ленивым караваном
К стене непобедимых льдов.

Шел по расплавленным пустыням,
По непротоптанным тропам,
Под небом исступленно-синим
Вослед пылающим столпам.

А по ночам в лучистой дали
Распахивался небосклон,
Миры цвели и отцветали
На звездном дереве времен,

И хоры горних сил хвалили
Творца миров из глубины
Ветвистых пламеней и лилий
Неопалимой купины.

1919

Начиная с 1901 года, Волошин часто подолгу останавливался в Париже, где искал "первоисточник" европейской культуры. Там он познакомился с Хамбу-ламой Тибета, что по словам Максимилиана Александровича позволило прикоснуться к буддизму в его первоистоках. "Затем, – отмечает Волошин – мне довелось пройти сквозь близкое знакомство с магией, оккультизмом, с франкмасонством, с теософией и, наконец, в 1905 году встретиться с Рудольфом Штейнером, человеком, которому я обязан больше, чем кому-либо, познанием самого себя".

В одном из писем М.А. Волошин пишет о Штейнере – главе международного антропософского общества – следующее: "Я его впервые услыхал в 1905 году… В словах его меня прежде всего поразило то, что это было широкое обоснование и обобщение тем отдельным мыслям, убеждениям, к которым я в то время сам пришел… Но потом началась борьба и протест. Протест больше против штейнеристов, в которых я видел людей, "изнасилованных истинами", чем против него самого… Но в результате выходило, что я все же возвращался постоянно к его книгам и к его формулам…"

Жизнь Волошина за границей изобилует встречами с Рудольфом Штейнером. Последние их встречи относятся к периоду проживания Максимилиана Александровича в 1914 году в местечке Дорнах (Швейцария), где шло строительство Гетеанума, антропософского центра и где Волошину была отведена скромная роль – подручного в росписи занавеса.

Эллинская древность и Рим, европейское средневековье и Возрождение, культура Востока и новейшие достижения искусства Запада — все манит и влечет Волошина, его творческий гений хочет "все видеть, все понять, все знать, все пережить". Он воспринимает историю человека, начинающейся не во вчерашнем каменном веке, а за миллионы миллионов лет, там, где земля оторвалась от солнца, осиротела. Холод сиротства в истоке.

Отроком строгим бродил я
По терпким долинам
Киммерии печальной…
Ждал я призыва и знака,
И раз перед рассветом,
Встречая восход Ориона,
Я понял
Ужас ослепшей планеты,
Сыновнесть свою и сиротство.

1911

Подобное мироощущение является ключом к его человеческому существу, к линии его поведения, ко всему, вплоть до житейских мелочей. Отсюда та редкая в среде писателей свобода, независимость, нечувствительность к уколам самолюбия. Он всегда казался пришедшим очень издалека.

Сам Волошин в своей автобиографии говорит: "Мое отношение к миру – смотреть Corona Astralis". В пятнадцати стихотворениях цикла "Corona Astralis" поэт рисует Человека – "путника во вселенной", гибель и рождение планет, каждой частицей своего телесного состава он словно помнит великие межзвездные дороги.

Кому земля - священный край изгнанья,
Того простор полей не веселит,
Но каждый шаг, но каждый миг таит
Иных миров в себе напоминанья.

В душе встают неясные мерцанья,
Как будто он на камнях древних плит
Хотел прочесть священный алфавит
И позабыл понятий начертанья.

И бродит он в пыли земных дорог, –-
Отступник жрец, себя забывший бог,
Следя в вещах знакомые узоры.

Он тот, кому погибель не дана,
Кто, встретив смерть, в смущенье клонит взоры,
Кто видит сны и помнит имена.

1909

Многие замечательные люди оставили свои воспоминания о М.А. Волошине. Среди них друг поэта Марина Цветаева. В своем эссе "Живое о живом", посвященном Волошину, она пишет: "Макс был знающий. У него была тайна, которой он не говорил. Это знали все, этой тайны не узнал никто. Она была в его белых, без улыбки, глазах, всегда без улыбки – при неизменной улыбке губ…" Цветаева делает следующий вывод: "Это был скрытый мистик, то есть истый мистик, тайный ученик тайного учения о тайном. Мистик – мало скрытый – закрытый. Никогда ни одного слова через порог его столь щедрых, от избытка сердца глаголящих уст. Из этого заключаю, что он был посвященный".

В подтверждение своих впечатлений о Волошине-мистике Марина Ивановна вспоминает свое посещение Крыма в 1914 году, когда в подполье волошинского дома начался пожар. В то время как Цветаева, ее муж и сестра бегали к морю за водой и тщетно пытались погасить пламя, Волошин был невозмутим. В перерыве между прибегами Цветаева видит: "И на этот раз, взбежав – молниеносное видение Макса, вставшего и с поднятой – воздетой рукой, что-то неслышно и раздельно говорящего в огонь.

Пожар потух. Дым откуда пришел, туда и ушел. Двумя ведрами и одним кувшином, конечно, затушить нельзя было. Ведь горело подполье!"

Гасить и возжигать… Волошин – возжигатель проявленного пламени – остался в воспоминаниях одного из своих почитателей таким: "… в иные минуты его сильной сосредоточенности от него, из него – концов пальцев и концов волос – било пламя, настоящее, жгучее. Так, однажды за его спиной, когда он сидел и писал, загорелся занавес".

Его прозрение в горний мир (именно это позволяло ему владеть огнем) выражалось и в его способности к чтению линий руки. Мудрость его при этом была такова, что он "никогда ничего не предсказывал, считая, что приподнимать завесу будущего не следует".

Мой пыльный пурпур был в лоскутьях,
Мой дух горел: я ждал вестей,
Я жил на людных перепутьях
В толпе базарных площадей.
Я подходил к тому, кто плакал,
Кто ждал, как я... поэт, оракул -
Я толковал чужие сны...
И в бледных бороздах ладоней
Читал о тайнах глубины
И муках длительных агоний.

1913

Озаренное видение Волошина – залог подлинности его стихотворений – касалось всех сфер жизни. Очевидцы указывают на то, что он умел успокаивать, "заговаривать" боль. Описывают случай, когда он точно, без рентгеновских снимков установил место перелома руки. Поразителен и следующий эпизод.

Живя в Крыму, никому не отказывающий в приюте, Волошин не позволил одному незнакомцу заночевать в своем доме. Настойчивость, с которой Максимилиан Александрович выпроводил этого человека, удивила окружающих. "В дальнейшем оказалось, что этот человек только что совершил ужасающее, чудовищное убийство".

С 1917 года М.А. Волошин уже не покидает свой дом в Коктебеле. "Дом Поэта" был спроектирован самим Волошиным. Одно из воплощений его внутреннего мира, он был так же необычен, как и весь облик его хозяина. Дом стоял одиноко, у самой морской черты, и бросался в глаза причудливостью своих архитектурных очертаний. Приземистая четырехугольная "вышка" венчала его обычную для крымских жилищ черепичную крышу. Легкие деревянные галерейки и внешние лестницы опоясывали это строение со всех сторон. От моря отделялось оно тощим, сквозным садиком, с трудом выращенным на этой негостеприимной и скудной почве.

В доме чувствовался поэтический вкус хозяина. Там хранилось много больших камней интересной формы, раковины, стояли диковинные деревья в кадках, интересно подобранные цветы и листья; рядом с ними скульптуры и картины начала нынешнего века. В башне двусветной мастерской, в нише между двумя диванами, стоял алебастровый слепок с головы египетской царицы Таиах. В молодости Максимилиан Александрович работал бесплатно в одном из музеев Парижа, чтобы получить этот слепок.

Войди, мой гость, стряхни житейский прах
И плесень дум у моего порога…
Со дна веков тебя приветит строго
Огромный лик царицы Таиах.
Мой кров – убог. И времена – суровы.
Но полки книг возносятся стеной.
Тут по ночам беседуют со мной
Историки, поэты, богословы,
И здесь их голос, властный, как орган,
Глухую речь и самый тихий шепот
Не заглушит ни зимний ураган,
Ни грохот волн, ни Понта мрачный ропот.

1926

Кстати сказать, библиотека М.А. Волошина была огромна и уникальна, более 9 тысяч книг. Но при всей своей бескорыстности книги из своей библиотеки он давал крайне неохотно. Из-за утерянной книги мог поссориться с человеком.

"Дом Поэта" принимал ежегодно, особенно летом, множество гостей: здесь неоднократно бывали Марина Цветаева с семьей, Осип Мандельштам, Илья Эренбург, Алексей Толстой и многие другие талантливые люди. Условия пребывания в доме были немудрены, в одном из писем Максимилиан Александрович формулирует их так: "Прислуги нет. Воду носить самим. Совсем не курорт. Свободное дружеское сожитие, где каждый, кто придется "ко двору", становится полноправным членом. Для этого же требуется: радостное приятие жизни, любовь к людям и внесение своей доли интеллектуальной жизни".

Устремившийся к общиножитию в Коктебеле, гость переступал порог дома и встречался с его хозяином. "Пишу и вижу, – вспоминала М. Цветаева, – голова Зевса на могучих плечах, а на дремучих, невероятного завива кудрях узенький полынный веночек, насущная необходимость, принимаемая дураками за стилизацию, равно как его белый парусиновый балахон, о котором так долго и жарко спорили (особенно дамы), есть ли или нет под ним штаны.

Парусина, полынь, сандалии – что чище и вечнее?"

Простота, рожденная мудростью, духовным равновесием гармонически дополнялась незаурядным интеллектом Волошина. Он был всесторонне образованным, культурнейшим человеком, с радостью делившимся своими знаниями с другими. При этом он был лишен какой-либо позы, более того, его знали как большого любителя всяческих мистификаций, эпатажа, участника всевозможных представлений, которые регулярно устраивались в его доме.

Неизменной спутницей Максимилиана Александровича была его мать Елена Оттобальдовна Кириенко-Волошина. Она держала себя по тому времени непривычно: постоянно курила, носила широкие шаровары, ботфорты. Окружающие называли ее Пра, что по мнению Марины Цветаевой означало: "Праматерь, Матерь здешних мест, ее орлиным оком открытых и ее трудовыми боками обжитых, Верховод всей нашей молодости, Прародительнинца Рода – так и не осуществившегося, Праматерь-Матриарх-Пра".

Об отношениях матери и сына Марина Ивановна писала: "Это была неразрывная пара, и вовсе не дружная пара. Вся мужественность, данная на двоих, пошла на мать, вся женственность на сына. Если Макс позже являл чудеса бесстрашия и самоотверженности, то являл их человек и поэт, отнюдь не муж (воин)". Глубже непростые отношения матери и сына раскрывает стихотворение "Материнство", решающее вопросы родства, рождения и связи на уровне вселенских обобщений, корни которого кроются в древней философии Востока.

Мрак... Матерь... Смерть... созвучное единство...
здесь рокот внутренних пещер,
там свист серпа в разрывах материнства:
из мрака - смерч, гуденье дремных сфер.
Из всех узлов и вязей жизни - узел
сыновности и материнства - он
теснее всех и туже напряжен:
дверь к бытию Водитель жизни сузил.
Я узами твоих кровей томим,
а ты, о мать! - Найду ль для чувства слово? –
Ты каждый день меня рождаешь снова
и мучима рождением моим.
Кто нас связал и бросил в мир слепыми?
Какие судьбы нами расплелись?
Как неотступно требуешь ты: "Имя
свое скажи мне! Кто ты? Назовись!.."
Не помню имени... Но знай: не весь я
рожден тобой, и есть иная часть,
и судеб золотые равновесья
блюдет вершительная власть.
Свобода и любовь в душе неразделимы,
но нет любви, не налагавшей уз.
Тягло земли: двух смертных тел союз, –
Как вихри мы сквозь вечности гонимы.
Кто возлюбил другого для себя,
плоть возжелав для плоти без возврата,
тому в свершении – расплата:
чрез нас родятся те, кого, любя,
связали мы желаньем неотступным.
Двойным огнем ты очищалась, мать, –
свершая все, что смелось пожелать,
ты вознесла в слияньи целокупном
в себе самой возлюбленную плоть...
Но, как прилив сменяется отливом, –
так с этих пор твой каждый день Господь
отметил огненным разрывом.
Дитя растет, и в нем растет иной –
не женщиной рожденный, непокорный,
но связанный твоей тоской упорной,
твоею вязью родовой.
Я знаю, мать, твой каждый час – утрата,
Как ты во мне, так я в тебе распят.
И нет любви твоей награды и возврата,
затем, что в ней самой - расплата и возврат!

1917

"Но нет любви, не налагавшей уз…" Только узы любви признавались Волошиным, в остальном в своих действиях и суждениях он был абсолютно свободным человеком. Он противостоял тенденциям времени, истоки которого – в проявлениях насилия и произвола – уже давали себя знать. Волошин ненавидел войну и было так, что во время гражданской войны спасал белогвардейцев от их "красных" врагов и наоборот. Позиция его была однозначна:

А я стою меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.

1919

В своей автобиографии М.А. Волошин признавался: "Ни война, ни революция не испугали меня и ни в чем не разочаровали, я их ожидал давно и в формах еще более жестоких". Потребностью огненного очищения наполнены строки:

Верю в правоту верховных сил,
Расковавших древние стихии,
И из недр обугленной России
Говорю: "Ты прав, что так судил!"

Надо до алмазного закала
Прокалить всю толщу бытия.
Если ж дров в плавильной печи мало,
Господи, – вот плоть моя!"

1921

Полагаем, что пространных комментариев мастерство Волошина-поэта не требует. Эзотерический процесс соединения творческого огня поэта с огнем Высших сфер, сам процесс творчества, его условия поразительно точно переданы в стихотворении "Подмастерье" – "поэтическом символе веры" Волошина.

Мне было сказано:
Не светлым лириком, что нижет
Широкие и щедрые слова
На вихри струнные, качающие душу,
– Ты будешь подмастерьем
Словесного святого ремесла,
Ты будешь кузнецом
Упорных слов,
Вкус, запах, цвет и меру выплавляя
Их скрытой сущности, –
Ты будешь
Ковалем и горнилом,
Чеканщиком монет, гранильщиком камней.
Стих создают – безвыходность,
необходимость, сжатость,
Сосредоточенность...

Когда же ты поймешь,
Что ты не сын земле,
Но путник по вселенным,
Чтоб солнца и Созвездья возникали
И гибли внутри тебя,
Что всюду – и в тварях и в вещах томится
Божественное Слово,
Их к бытию призвавшее,
Что ты – освободитель божественных имен,
Пришедший изназвать
Всех духов – узников, увязших в веществе,
Когда поймешь, что человек рожден,
Чтоб выплавить из мира
Необходимости и Разума –
Вселенную Свободы и Любви, –
Тогда лишь
Ты станешь Мастером.

1917

Мастером М.А. Волошин был не только в поэзии, но и в живописи. В основном, он писал пейзажи, окрестности Киммерии. Неутомимый ходок и исследователь, Волошин исходил "Киммерии печальную область" вдоль и поперек, знал и любил каждую пядь ее. Современники воспринимали его как хозяина этих мест. Его приверженность к пейзажу объясняют отчасти его слова: "…чувство родины неизбежно связано с пейзажем; пейзаж – это лик родной земли".

Свои многочисленные акварели М.А. Волошин писал не только с натуры, но и по памяти. И в том и другом случае его пейзажи более условны, чем реальны. В статье "О самом себе" он писал:

"В методе подхода к природе, изучения и передачи ее я стою на точке зрения классических японцев, по которым я в свое время подробно и тщательно работал в Париже". Волошин подчеркивает различие в подходе европейского живописца и японского. Там, где японцы фиксировали живую природу, исследуя ее пристально, не приукрашая, европейцы делали акцент на декоративности полотна. Волошина угнетало отсутствие опытного метода исследования природы как у живописцев, так, в свою очередь, и у ученых. "Точно так же, как и художник не имеет сотрудничества ученого, точно так же и ученый не имеет сейчас часто необходимого орудия эксперимента и анализа – отточенного тонко карандаша, потому что научный рисунок – художественная дисциплина, которую еще не знает современная живописная школа".

Своим художественным творчеством М.А. Волошин доказал эту теорию.

Однажды в районе Коктебеля работали геологи. Познакомившись с Максимилианом Александровичем и его акварелями, они нашли, что его не натурный, а как бы условный пейзаж "дает более точное и правдивое представление о характере геологического строения района, нежели фотография" Геологи заказали Волошину серию рисунков.

Следует отметить, что Волошин и сам был страстным геологом и археологом. Благодаря ему было точно установлено место потерянного города Каллиеры – венецианской гавани в восточном Крыму, о существовании которого в этих местах Максимилиан Александрович давно подозревал по сочинениям античных географов и апокрифическим картам.

Открытия М.А. Волошина, основанные на глубоком знании древних литературных источников, подкрепленном интуитивным видением, не ограничивались пределами Земли. Тогда как в 20-е годы наука могла только догадываться о том, что на Луне отсутствует почва, в цикле стихотворений "Lunaria" поэт писал:

...И страшный шрам на кряже Лунных Альп
Оставила небесная секира.
Ты, как Земля, с которой сорван скальп –
Лик Ужаса в бесстрастности эфира!..

1913

Интуиция редко подводила М.А. Волошина. Чувства гармонии, равновесия, стремления к "золотой середине" не оставляли места чувствам неполноты, недооцененности. Несмотря на то что при жизни произведения Волошина публиковались мало, он отмечал:

Мои ж уста давно замкнуты… Пусть
Почетней быть твердимым наизусть
И списываться тайно и украдкой,
При жизни быть не книгой, а тетрадкой

1926

Волошин не боялся умереть. Смерть не страшила его, быть может, в иные дни в глубине влекла, как того, чей дух полон, мысль додумана. В августе 1932 года он ушел из жизни. Погребен он на горе Кучук-Енишары, впоследствии получившей название Волошинской.

Своеобразным завещанием поэта можно считать следующие строки:

Ветшают дни, проходит человек,
Но небо и земля – извечно те же.
Поэтому живи текущим днем.
Благослови свой синий окоем.
Будь прост, как ветр, неистощим, как море,
И памятью насыщен, как земля.
Люби далекий парус корабля
И песню волн, шумящих на просторе.
Весь трепет жизни всех веков и рас
Живет в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.

1926

 

ЖИВОПИСЬ М.А. ВОЛОШИНА

Пейзаж

Пейзаж

Холмы из мрамора
и горы из стекла. 1929

Пейзаж


Размытых осыпей,
как прежде, звонки щебни...

Пейзаж


Пейзаж

Золотые ворота

А груды валунов
и глыбы голых скал...

Моя земля хранит покой...

Коктебель. 1932

Крым. В окрестностях
Коктебеля. 1910-е

Пейзаж. 1929

Феодосия. 1927

Выйди на кровлю.
Склонись на четыре...

Марный день прилег на дно долины,
А в лазури облако цветет. 1925

Луна восходит над заливом. 1926

Коктебель. 1922


Холодный март. 1929

Коктебель. Закат. 1928

Ртутный отблеск и
сиянье оссиановских ночей. 1928

Испания. Пейзаж с кипарисами

Сиерра ди Панкорбо. 1915

Париж. Площадь согласия ночью. 1914

Лягушачья бухта. 1924

И мой суровый Коктебель...

Коктебель. 1925

Кара-Даг в облаках

А вблизи струя звенит о камень...

Излом волны cияет аметистом...

Пейзаж. 1929

Солнце. 1927

Лунное безмолвие. 1930

 

ЛИТЕРАТУРА

  1. Волошин М. Коктебельские берега. – Симферополь: Таврия, 1990.
  2. Волошин М.А. Стихотворения. Статьи. Воспоминания современников. М.: Правда, 1991.
  3. Воспоминания о Максимилиане Волошине. – М.: Советский писатель, 1990.
  4. Куприянов И.Т. "Судьба поэта". К.: Наукова думка, 1979.

RSS










Agni-Yoga Top Sites яндекс.ћетрика