А.Л. ЧИЖЕВСКИЙ

СРЕДИЗЕМНОЕ МОРЕ

Какая пропасть между мной И морем сине-необъятным, Когда с зенитом благодатным Соперничает глубиной. На нем, как замысел проворный Трепещет пламя – Солнце дня – И не поймет оно меня С моею думой непокорной: Мы чужды духом – мы враги, Хотя и кровные с ним братья: Его прохладные объятья – Мои последние шаги. И, если волею чудесной Оно бушует и, как зверь, О скалы бьется, – о, поверь, – Своей стихией бестелесной Я предаю себя волнам, И заодно в жестоком споре, Скрутясь, мы бьемся на просторе: И любо нам и страшно нам!

1909, Ницца; испр. в 1943, Челябинск

РОЖДЕНИЕ ВЕСНЫ

Покорны Солнцу и весне И, одолев снегов плотины, По необъятной ширине Бегут ручьи, поют стремнины, Ликуют с небом наравне. А Солнце ближе все стремится К земным лазурным берегам В великолепной колеснице, В сиянии, свойственном богам, С зеленой веткою в деснице. Мильоном дерзких голосов Крик новорожденной природы Мудрей премудрости веков, Когда стихийно плещут воды, Из смертных вырвавшись оков.

1910, Варшава; испр. в 1942, Челябинск

¤ ¤ ¤

Не проклинай мои желанья! Не нарушай мои мечты! Я жить хочу для созерцанья Плодов небесной красоты! Хочу поверить в счастье света В гореньи юношеских дней И, как незванная комета, Блеснуть милльонами огней! Прощайте, дни уединенья Вдали от жизненных забав, Где чистый камень вдохновенья Коснел в руде, себя не знав... Теперь на путь вступаю новый И лишь молю не проклинать Моих стихов венец терновый, Мечты желанной благодать!

1913, 1915, Калуга

СОНЕТ

Когда наступит миг, – чудесный и святой, Поймешь ли ты его, рассудишь ли лукаво – Равно он ослепит чистейшей красотой, Дыханьем вечности, несокрушимой славой. Не разлагай умом! Пойми его душой, Прочувствуй, созерцай в молитве величавой И хочешь верь, не верь, но ведай: над тобой Развеян стяг космической державы! Незрим, как призрак, миг, неведом его час! К тебе он залетел и навсегда угас, Оставив некий след таинственных прозрений… Поэт! им дорожи, и лишь ему молись И человечеству восторженно явись, Неся великий дар бессмертных песнопений!..

1913, 1916, Калуга

ПРЕДУТРЕННИЙ ЧАС

Луга в ночной росе, холодны и блестящи. Стоит недвижимо склоненный злак полей, И льется на душу таинственный елей, Миротворящее, неведомое счастье. Какая даль земли! Какая глубь небес! Великолепие покоя и молчанья! Державно высится чуть теплый, сонный лес, А с неба падают последние мерцанья. Их бледный луч скользит по сумраку лугов И как бы ворожит над спящими цветами, Над тонкой свежестью полночных жемчугов, Рожденных на лугах, как в первозданном храме.

1914, Калуга; испр. в 1942, Челябинск

¤ ¤ ¤

И в вашей памяти людской – Такой неверной и мгновенной Таится творческий покой С его отрадой сокровенной... Домчит ли к сердцу ветерок Единый звук любимой речи, Иль розы бархатный листок Напомнит радостные встречи; В благоуханьи растворен Заснет ли сад перед балконом, Сливая к ночи небосклон В одно с земли померкшим лоном!.. Так, предаваяся мечтам, В неверном, робком ожиданьи Мы помянем, что было нам В любви, надеждах и желаньи?.. Иль ночи темь, иль солнца свет, Иль ветерочка дуновенье – Пусть ничего у сердца нет, Зато из сердца песнопенье!

1915, Калуга

¤ ¤ ¤

Провидя сердцем непогоду Судьбы изменчивой моей, Кляну я скудную природу Бессильных, немощных людей. Пускай свободен шаг небрежный И сердца творческий полет: Дух будет ранен неизбежно Стрелами жизненных забот. И он умрет в разувереньи, И мощь телесная падет, И чует сердце в наслажденьи Один губительный оплот. И пресмыкаясь, и страдая, Дрожат пугливые сердца, И робость молится людская, Чтоб Бог избавил от конца! Но я – слабейший – не жалею Ни благ, ни прелестей земных И лишь одну мечту лелею, Как бы избавиться от них! И если каплями мученья Мне опротивит жизнь моя, – Отправит миг ожесточенья Меня в могильные края!

1914-1918; опубл. в 1919, Калуга

ВОСПОМИНАНИЯ

Отрадны мне воспоминанья Утраченных, забытых дней: Рождают вновь они желанья, И чувство гордого страданья В душе проносится моей. Откройте, думы дорогие, Какой порыв мне вас прислал: Мечты ли счастья молодые? Высоты духа ли святые? Я вас давно, давно уж ждал... И вы теперь опять со мною; Я счастлив... но одно мгновенье, – И вновь своею быстротою Польется жизнь рекой святою, И вы – лишь только сновиденье!

1915, Калуга

ВЕЛИЧИЕ ЧЕЛОВЕКА

Есть два предела нашим взглядам: Частица пыли и звезда, Но так ли то: они ль не рядом И неразлучны никогда? И как в глухом круговращеньи, Где точка точку сторожит, – Так и в земном перемещеньи Непостижимый смысл сокрыт. И в сих кругах необратимых Горит сознание: оно Среди колец необозримых Являет должное звено. Не избежать ему земного, Иным доверившись мирам, Лишь пылью праха рокового Скользит в кольце, по пустырям. О, человек, о, как напрасно Твое величье на земле, Когда ты – призрак, блик неясный Из пролетающей пыли, А между тем, как все велико В душе пророческой твоей – И очи сумрачного блика Горят глубинами огней. Как ты в незнании несмелом Постигнул таинство миров И в ветерочке прошумелом Читаешь истины богов. Так где ж предел, поправший цельность И бесконечности закон? Смотри: ты Солнцем озарен, И твой предел – есть беспредельность.

1915, Калуга; испр. в 1942, Челябинск

В ГЕФСИМАНСКОМ САДУ

Настала ночь. Светился лик Луны. Молчал небесный хор в прозрачной вышине. Как чуток мир! В глубокой тишине Поникнули сады истомою полны. Он робко шел и отстранял листы Своей дрожащею мозолистой рукою; Одежд Его касалися кусты Благоуханных роз, покрытые росою. Спаситель знал печальный свой венец И близость всю страданий казни лютой, Но Человек Он был, и тяжкою минутой Молился горячо: «Спаси Меня, Отец!» И Он руки с моленьем в высь простирал, И в безмолвии их опускал... Эта ночь... вся ждала и молилась сама, Вся любовью чудной полна Сияла меж листьев заветных дерев...

1915, Калуга

¤ ¤ ¤

Ужели суждено и мне Мелькнуть, как метеор прекрасный Мелькает в сонной вышине Стрелой мгновенной и напрасной! Кто уследит его полет? Кому он дорог, житель чудный, Что небесам хвалу поет Вдали от жизни многотрудной! Ведь редко кто-нибудь подчас На небо взоры устремляет, Но даже и привычный глаз Его огня не замечает... Ужели мой земной удел Подобен будет метеору: Бог весть, откуда прилетел И скрылся недоступно взору!.. О, если так, тогда забудь Мечты свои, умолкни, лира, Таись, скрывайся где-нибудь, Вдали от призрачного мира! А ты прощай, ненужный свет! Как бесполезное созданье, Уйдет непризнанный поэт Без страха и без колебанья...

1915, Калуга

¤ ¤ ¤

В этом мире беспредельном Блеска, лжи и пустоты Звезды искрятся бесцельно С недоступной высоты. И пройдут веков милльоны – Также будет человек Черпать смутные законы Из грязи, чем славен век. Посмотрите ж хоть случайно На ночной небесный свет! Где ж сокрыты ваши тайны? Просто – все! Загадок нет! Так зачем же заблужденья Злым незнанием питать! Если чище побужденья Ничего не познавать! Как ни быть, друзья, а все же Мир на трех китах стоит! Вот – обман, и он дороже: Больше сердцу говорит! И хоть сгнило наше племя От тоски да от труда – Будет, будет наше время, Будет наша череда!.. Позабудем мы, что знали, Книги старые сожжем И наследные печали Хлынут в древний водоем; И понятен сразу станет Этот звездный, тихий свет... И пусть гром над миром грянет – Мир спасем от зол и бед! И как будто б и не были Люди мудрыми совсем! – Все помчимся в звездной пыли В очарованный эдем!..

1916, Калуга

¤ ¤ ¤

Вокруг, как прежде, жизнь кипит: В душе, как прежде, одиноко: То вера тайная молчит, То веришь в тайны ненароком! Что в этой скрыто глубине, Такой печальной и заветной? Песчинка ль мудрости во мне Или вопрос мой безответный?

1916, Калуга; испр. в 1943, Челябинск

В МУРАНОВЕ

                                Ф.И.Тютчеву

Почтительно пройдем по комнатам пустым: Здесь величайший из земных поэтов, Отмеченный судьбой – бессмертьем вековым, Мучительно искал трагических ответов. Душа его жива. Меж этих старых стен Она вся потрясенная витает, И временам иным, средь смуты и измен, В остолбенении, в отчаяньи внимает. И узнает свои предчувствия она: И прорицанья смутно-бредовые, И двойственную явь пророческого сна: Все претворилось в ад и в ужасы живые. И точно пифия, поэт вещает вновь Грядущее – в предельном исступленьи: Нисходит в бездну мир – и пламенеет кровь На человеческом и божеском твореньи.

1916, Калуга; испр. в 1943, Челябинск

ПОЭТ

Нет, вы не верите в поэта! Для вас поэт – мечтатель лишь, Ваш ум ни музыкой сонета, Ни страстной правдой не смутишь. Живой души негодованье В его устах звучит для вас, Как звук пустой, иносказанье, Вне жизни, полное прекрас. Поэт – он прям, и лицемерить Не может он, не станет он: Поэту надо больше верить – И будет мир преображен. Он без корысти служит миру, Единый чистоту сберег; Как символ света держит лиру Над мраком всех земных дорог.

Конец 1916 – начало 1917

ПОЭТУ

Ты согрешил, но ты прощен. Покойся в солнечной могиле. Нам всем дано по малой силе, Но ты был свыше отягчен Непостижимым горним светом И вещим даром волшебства, И, претворив свой дух в слова, Ты стал безумцем и поэтом. И вот теперь на грани той, Что отделяет мир от мира, Звучит твоя живая лира, Чистосердечной красотой. О, в этом мире все случайно: Случаен грех, но вечен Бог. Тебя он примет в свой чертог С твоею одинокой тайной.

Конец 1916 – начало 1917

ЧЕЛОВЕЧЕСТВО

Какою ветхою картиной Тысячелетья мир лежит, Лежит и спит непостижимый, Лежит и спит. Его ни молнии, ни боги Не могут пробудить от сна, И веет в пыльные чертоги Лишь тишина. Но человека род бессонный И духа исполинский труд Зажгли огни во время оно То там, то тут. Вокруг огней толпятся люди, Безумствуют и говорят; У них умы, сердца и груди Всегда болят. И чем огни сильней пылают И чем светлей, ясней вокруг, Тем люди все тесней сжимают Свой узкий круг. И видно с высоты, как скоро Среди прозрачной тишины, Где был огонь – немного сора: Все – сожжены.

1917, Калуга

ВЕЧЕРНЯЯ ПЕСНЬ

Огоньки зовут и манят – Улетел бы на край света, Где никто уж не обманет Легковерного поэта. Дали смутно голубеют, Небеса порозовели: Не меня ль они жалеют И тоскуют не по мне ли? Серп Луны проглянул ясный; Струны к сердцу он протянет; Край родимый, край прекрасный В душу явственно заглянет. Разверну свои я крылья: Ветерок по небу вьется – Незаметно, без усилья Сердце в небо унесется.

1917, Калуга

МГНОВЕНЬЕ

Молниеносно окрыленный Пространство рассекаю я, И строй идей, в уме стесненный, Кипит, как кипятка струя. И я ловлю его движенья В смятеньи алчущей груди И, преисполнен нетерпенья, Себя бросаю позади. Порыв души, отбросив тело, В неизмеримое летит, Но сумрак крайнего предела Проникновенье тормозит. Поэт, лови мгновенье это И докажи, что в силе ты Заставить мимолетность света Себя раскрыть до наготы.

1917, Калуга; испр. в 1950-х, Караганда

¤ ¤ ¤

Устав от суеты всеобщей Да и от собственных сует Мы, по привычке, уж не ропщем, А в ночь идем и гасим свет. И наступает безразличье, Бесчувственность, покой и сон. Мертворожденному в отличье Огонь в груди моей зажжен. И прерывается мгновенно Всеотчуждение во мне, И я, страдая сокровенно, Испепеляюсь на огне.

1917, Калуга; испр. в 1943, Челябинск

СНЫ

Из глубины идут звучанья, Из глубины и тишины, И возникают созерцанья, И сны бегут, как явь, – но сны! Непостижимый нам дотоле Метафизический полет Уносит к небывалой воле И звездным вихрем обдает. И мы влетаем в постиженья И в нестерпимо-яркий свет. О, нет тому осуществленья, Чего на самом деле нет!

Конец 1917 – начало 1918

¤ ¤ ¤

Как мне скучна людская суета С ее ничтожными делами: Пустая, иллюзорная фата, Туман, давлеющий над нами. Мне надоел постылый хоровод – Галлюцинаций, зла и зелья, Я жду тебя, конец, тебя, исход, Я жду пустынного похмелья. Но если там, за рубежом земным, Начнется жизнь – и без предела, – О дух, гори и осадись, как дым, На исстрадавшееся тело. Чтоб я тебя собрал и дважды сжег И пепел в пропастях развеял, Чтобы тебя мучитель-бог В угоду мукам не посеял!

1917, Калуга; испр. в 1943, Челябинск

ЗИМНЕЕ СОЛНЦЕ

Иллюминарными огнями Всеобольщающей игры Исходит Солнце над мирами До предназначенной поры. В пурге горит огонь мороза, И реет саван парчевой, А на парче – мерцает роза Золототканною игрой. И возникают два предела: Ветхозаветный рай любви, Как розы девственное тело – Стихии светлые твои; И тьмы, и пустоты смешенье, Оледенелый мертвый свет – Умов наивных обольщенье: Ни правды в них, ни смысла нет!

1917, Калуга; испр. в 1952, Караганда

ЧЕЛОВЕКУ

Подобно Прометею Огонь – иной огонь – Похитил я у неба! Иной огонь – страшнее всех огней И всех пожаров мира: Я молнию у неба взял, Взял громовые тучи И ввел их в дом, Насытил ими воздух Людских жилищ, И этот воздух, Наполненный живым Перуном, Сверкающий и огнеметный, Вдыхать заставил человека. Сквозь легкие, через дыханье Провел его я в кровь, А кровь огонь небес По органам и тканям Разнесла, и человек Преображенный ожил! Один лишь раз в тысячелетье, А то и реже Равновеликое благодеянье У природы Дано нам вырвать. Вдыхай же мощь небес, Крепи жилище духа, Рази свои болезни, Продли свое существованье, Человек!

1917, Калуга; испр. в 1945, Кучино

¤ ¤ ¤

Все вернулось… Прежние свиданья, И широкий необъятный вид На луга, на даль без окончанья, Что размахом крылья шевелит. Лишь потухли взоры и надежды, Лишь душа устала отвечать, Лишь устали пламенные вежды Жизнь, как прежде, вызовом встречать... И глядишь ты грустно в отдаленье, На луга, на даль, на синий лес, И не веришь в силу и стремленье И не веришь в проповедь небес. Безнадежно опустились тучи, Безнадежно-молчалива даль Голос веры крепкой и певучей Превратился в горечь и печаль. И не в силе я тебя уверить, Потому что уж не верю сам, Что лишь только надо ждать и верить Безучастно-тусклым небесам.

1918, Калуга; испр. в 1943, Челябинск

ЧИСЛА

О, математики, философы, поэты – Премудрости великие цари, Лавровые венки судьбой на вас одеты В час человеческой зари! Вы славились века, пройдут веков мильоны И ваша слава не умрет – Колоссы Мемнона, колонны Парфенона – Земного гения оплот! Да славятся бессмертные творенья – Божественной гармонии сыны: Былая жизнь попрала тайны тленья, Влила в кипенье жизни – сны. И вот смотри: живет природа, Взвесь на весах познанья день, Вселенную – пространство без исхода, Где – эхо, отблеск, контур, тень! Вот – мудрецы, поэты, геометры – Мужей великих ряд. Внимаю их священным метрам И формам их палат. Вокруг трепещет пульс вселенной – Ток целочисленных причин, – И книги нерукотворенной Богослуженья древний чин. И познаю я то, что было непонятной Трансцендентальностью идей И что теперь мне стало странно-внятным – Наследье древнее людей. И вызываю я на пир моих видений Математических богов, И стройные ряды державных уравнений Я передать земле готов. И то, что ранее загадкой волновало Мой ненасытный дух, Из вещих чисел Солнцем встало И озарило вкруг. Бессмертие! Гляжу в твои истоки – В ряды преображенных числ: Объемлют мир единые потоки, Единый сокровенный смысл. Все прошлое и будущее слито В непрерывающийся ряд, И мысли нескончаемость открыта, Где числа торжествуют и творят.

1918, Калуга; испр. в 1943, Челябинск

¤ ¤ ¤

Как страшно жить! Повсюду тень Невозвратимого былого. Здесь горы – и земли ступень Ведет к познанью рокового. Там – у подножия – блестит Лазурно-золотое море, И чайка белая парит В звенящем, солнечном просторе. Молчит Земля. Века идут Своей чредой неумолимой, И только рабство, пот и труд Чертят узор богохранимый. Но мир погибнет в некий миг: Во хлябях скрылась Атлантида, И все, что человек постиг Изымет с корнем Немезида. Природа тайн не выдает – Она сама живится тайной, Но гений, шествуя вперед, Ворует смысл необычайный. Так ждите же: придет конец, Вода и суша ополчится И твой, о, Человек, венец В незримый прах преобразится. Не думай выстроить ковчег И знай, что бегство – бесполезно, Что озверелых волн набег Тебя отбросит в ту же бездну.

1918, Калуга; испр. в 1943, Челябинск

РОССИИ

Ты приняла вне меры испытанье: Таких страстей еще не видел свет! Добро и зло, позор и ликованье – Клубится все в неистовстве клевет. Но будет час – суда настанет время – Великий час: всемирно-роковой! Подашь ли ты, о, варварское племя, Благой пример гордыне мировой. Создашь ли ты взамен истлевших сводов, Солнцеподобный радостный закон И мудрый строй – содружество народов, Чтоб он от рабства был освобожден. Смотри: уж черного безумства лики Весь шар земной готовы охватить, А ты народ – отвержено-великий, – Начни учить, весь шар земной учить! И вот теперь в решающем бореньи, Несешь ты миру масличную ветвь И учишь мир творить в долготерпеньи Все побеждать и все перетерпеть. В крушении священных идеалов Есть некий величайший знак. Власть Цезарей и Ганнибалов В щепу дробится о пустяк. Монархии сменялись буйством черни, Толпа венчала королей, – Лишь торжествуют живодерни От первых до последних дней. И как вы там не мудрствуйте лукаво, Блаженства миру не создать: Призванье смертных – смертных слава, В великом таинстве – страдать.

1918, 1922, Калуга; испр. в 1943, Челябинск

К.Э. ЦИОЛКОВСКОМУ

Привет тебе, небо. Привет вам, звезды-малютки, От всего сердца И помышленья. Вечно вы мерцаете в черно-синем небе, И маните мое одинокое сердце. Сколько раз, стоя под вашими лучами, Сняв шляпу и любуясь вами, Я говорил земными словами Вдохновенные речи. И мне порой казалось, что вы понимаете меня И отвечаете мне своими светло-голубыми лучами, Вы – огромные огненные светила. О, жалкое безумие! Разве огонь имеет душу? Нет, нет – не то... Но там, где в глубоких ущельях бесконечности Приютились планеты, Может быть, там Такой же жалкий и такой же одинокий странник, Обнажив голову, простирает руки К нам, к нашему солнечному миру, И говорит те же вдохновенные, Те же вечные слова Изумления, восторга и тайной надежды. О, мы понимаем друг друга! Привет тебе, далекий брат по вселенной!

1919, Калуга

ЛЕТНИЙ ВЕЧЕР

Как тают звуки в отдаленьи – Все тише, тише и нежней... И мнится: ангельское пенье Струится с дремлющих полей! Туда б за этими волнами В пурпурных западных лучах, Взмахнув свободными крылами Пропасть в прозрачных высотах.

1919, Калуга

ГИМН МАТЕРИНСТВУ

Нет – ты не умер: Сын твою душу И стройное тело Продлит в бесконечность! Там, где сокрылся Бег поколений, – Там предков родимых Мы в пепле находим. Предков, от коих Род единичный Века протекает, Храня самобытность: Цели стремлений, Правила жизни, И душу, и разум, И склад дарований. Все, что когда-то В сердце родилось – Красоты искусства Иль светлые мысли, – Все пребывает Явно в потомках, И ширится вечно Текущий источник. В этом отрада, В этом надежда Для всех нас – конечных – Увидеть бессмертье. Горе тому, кто Умер бездетным, – Следов долговечных Он здесь не оставит. Память о трупе Скоро исчезнет, Как будто он не жил На этой планете. Славься, о, славься Вечность земная, Священная радость И Жизнь – Материнство!

1919, Калуга

ТОЖДЕСТВО

О, пыль, прилипшая к Земле, Простертая в мечтах и горе, Ты ни одна в бессильном споре Предалась мировой хуле. И ни одна ты спишь во мгле С блаженством в приоткрытом взоре – Нет, в солнечно-планетном хоре Плывешь на звездном корабле. Вокруг – один приют безмерный, Родимый, общий нам чертог, Тождественный, закономерный, И ум, куда проникнуть мог, Проник и в смысл единоверный: Единый строй – единый Бог.

1919, Калуга

ОДИНОЧЕСТВО

Борись – ты смертен, гол и одинок! Не ожидай ни жертвы, ни спасенья! Ты сам себе – судья, палач, пророк: Веди себя на жизнь иль осужденье! Для недругов – точи острей клинок И лирой славь победу иль отмщенье! Пощады нет! Кругом царит порок И смертных ждет – позор, порабощенье! Пускай пред лживым идолом добра Поют жрецы огня и топора Гимн добродетели, обманом вдохновленный, – Не верь ему! А ведай: есть закон, Сквозь тьму времен нам возвещает он: Ты одинок в борьбе со всей вселенной.

1919, 1922, Калуга

ПОСЛЕДНИЙ КАТАКЛИЗМ

Настанет час всемирной катастрофы – Распада, умерщвления вещества, Последней человеческой Голгофы, Последнего распятья естества. Пророчеством звучите, эти строфы, Огнем язвите, трубные слова: Дымится меч в руках у Саваофа, У дьявола кружится голова. Пощады нет Земле и нет прощенья Уму от бога – сгинет злая тать, И будем мы на светопреставленьи Преображенные бессмертьем ликовать. Кто понял смысл всеобщего страданья, Тот страстно жаждет краха Мирозданья.

1919, Калуга; значит. испр. в 1943, Челябинск

БЕЗМОЛВИЕ

Безмолвно все: и небо, и земля. Безлюдна отдалений вереница. В спокойствии, не плача, не моля, Спит человек и лес, и гад, и птица. И в этот мир всеобщей тишины, Преодолев запретные пороги, Врываются тревожащие сны, Слетают прорицающие боги. Но тихо все, и нем наш разговор. Часы бегут законно за часами, А с высоты следит бездонный взор Дозорными и жесткими лучами.

1919, Калуга; испр. в 1952, Караганда

¤ ¤ ¤

Люблю я с ветром говорить, В степи с простором окликаться И на мгновенье, может быть, В порыв стихии превращаться. Широко дышит грудь моя, Как лава, кровь моя бушует, И тело, древность затая, Нечеловеческое чует. О, братья, – ветер и простор, Сольемся вместе на мгновенье, Чтоб запредельный бросить взор В полузабытое владенье.

1919, Калуга; 1933, Воронеж; испр. в 1943, Челябинск

ВИХРЬ

Тревожный ветер буйствует в ночи, Дрожат дома. Поют железом крыши, И оживают демоны в печи, И шаркают смелее мыши. Но чу!.. Окно звенит и дребезжит, Стекло вот-вот на части разлетится. На дом стихия ринулась, бежит. Труба завыла. Что-то в дверь стучится. Еще порыв – и настежь дверь моя Открылась вдруг, и быстрыми шагами Вбежал невидимый и, власть тая, Все разбросал проворными руками. Огонь свечи колеблемый потух, И в тьме наставшей страстно зарождалась Система стройных сил: но грубый слух Их принимал за беззаконный хаос.

1919, Калуга; испр. в 1952, Караганда

ПРОБУЖДЕНИЕ

Я спущен был безмерно-низко В глубокий сон, как в тьму могил, Но вестник солнечного диска Меня поутру разбудил. Лучи звучали, птички пели, В лицо стремился ветерок, В лазури неба, как в купели, Гулял, играл беспечный бог. От жизни празднично-великой Не мог я душу оторвать, – И солнца огненные блики Легли на смятую кровать. И проходил вблизи прохожий, Неся в глазах блаженный сон, Взглянул в глаза мои и – что же? – Он торжеству был удивлен!

1919, Каглуга; испр. в 1952, Караганда

ГАЛИЛЕЮ

И вновь, и вновь взошли на Солнце пятна, И омрачились трезвые умы, И пал престол, и были неотвратны Голодный мор и ужасы чумы. И вал морской вскипел от колебаний, И норд сверкал, и двигались смерчи, И родились на ниве состязаний Фанатики, герои, палачи. И жизни лик подернулся гримасой: Метался компас – буйствовал народ, И над Землей, и над людскою массой Свершало Солнце свой законный ход. О, ты, узревший солнечные пятна С великолепной дерзостью своей – Не ведал ты, как будут мне понятны И близки твои скорби, Галилей! Богоподобный гений человека Не устрашат ни цепи, ни тюрьма: За истину свободную от века Он борется свободою ума.

1920, Калуга; доп. в 1943, Челябинск

НОЧЬ

Когда померкнет день язвительных забот И смертоносный труд оставит наши члены, Мы с благодарностью тревожной и священной, Склонясь, благословим безгласной тьмы приход. На несколько часов внежизненный полет В таинственно-пустых пространствах и покорены, Сквозь неприступные, но и призрачные стены Нас в лоно древнее – к небытию вернет. О, сладостная Ночь, да будь благословенна: Ты – пристань общая на реках всей вселенной, Куда нас быстро мчит неумолимый вал. О, научи меня к безмолвию привыкнуть Чтоб у ворот твоих мог радостно воскликнуть И без борьбы упасть в великий твой провал.

1920, Калуга; испр. в 1952, Караганда

О РОССИИ

В твоей истории, как в омуте скорбей, Невзгод, раздоров и крамолы, Валились троны древние князей, Крушатся царские престолы. Народный бунт сменяется другим, Война войне идет на смену, Лишь казнь вечна да горек бранный дым, Во лжи рождающий измену. Тоска гнетет в величии твоем, И оторопь сквозит во взоре. Ты, Русь – Корабль, и с этим Кораблем Судьба играет в буйном море. Найдешь ли ты себе опорный брег, Где отдохнешь, Корабль усталый, Иль разовьешь подобный смерти бег И разобьешь себя о скалы?

1920, Калуга; испр. в 1952, Караганда

КОСМОС

Всевластен лик, глядящий с вышины! Настанет ночь – и взор летит из бездны, И наши сны, взлелеянные сны Пронизывает знанием надзвездным. Следи за ним средь тьмы и тишины, Когда сей взор бесстрастный и бесслезный Миры, как дар, принять в себя должны И слиться с ним в гармонии железной. И лик глядит, о тварях не скорбя. Под ним бегут в громах века и воды... Под черствым равнодушием природы Невыносимо осознать себя! Лишь на листе, где численные тайны, Пылает смысл огнем необычайным.

1921, Калуга

¤ ¤ ¤

Жить гению в цепях не надлежит: Великое равняется свободе, И движется вне граней и орбит, Не подчиняясь людям, ни природе. Великое без солнца не цветет: Происходя от солнечных истоков, Живой огонь снопом из груди бьет Мыслителей, художников, пророков. Без воздуха и смертному не жить, А гению бывает мало неба: Он целый мир готов в себе вместить Он, сын земли, причастный к славе Феба.

1921, Калуга, 1943, Челябинск

МЕЛАНХОЛИЯ

                  Альбрехту Дюреру

Черное небо простерлось над нами. Звезды-алмазы исходят огнями. Гул бесконечности реет кругом. Ловят людей утомленные взоры Темной гармонии смутные хоры В узком и душном пределе земном. Страшны вселенной сады и чертоги: Нет в них следа ни труда, ни тревоги, Движет их некий бездушный закон. Бродят под ними по лону земному Звери да люди с тоской по былому, Горько внимая полету времен. Тщетны попытки проникнуть в природу, Нет ее безднам ни мер, ни исходу: Все неприступней, упорнее мгла. И чем бесстрашней наш ум проникает, Цепь неизвестных миров возникает: Этим мирам нет конца и числа. Все свершено, что свершиться здесь должно, Дальше ни шагу ступить невозможно: Там – запустение, тление, прах. Роды приходят и роды уходят, Травы и стебли, как призраки всходят: Мир пребывает в язвящих слезах. Видно, что тайнам здесь нет разрешенья. Горьки страданья и терпки сомненья. Мысли бессильны и воля слаба. Нет ни отрады, ни верного блага, Каждому сладка дурманная брага, Каждый в себе познает лишь раба. Рвутся из душ одинокие клики, Никнет рассудок с тоскою великой В вечном хаосе пространств и времен. Роды приходят и роды уходят, Стебли и травы как призраки всходят: Все покрывает таинственный тлен.

1921, Калуга; испр. в 1952, Караганда

¤ ¤ ¤

Мир возникает из праха, Мир возвращается в прах. Сколько надежды и страха В этих прекрасных очах. Мир – это только виденье, Что нам казаться должно. Ум обретает сомненье, Знает – лишь сердце одно. Знает… но что оно знает: Истина – тайна его. Многое, может быть, знает, Может быть, и – ничего.

1921, Калуга

МАТЕРИЯ

Моему другу А.А.Михайлову

Нам родственно безумие твое, Мертворожденная материя: Не нужно нам, не лестно бытие, А любо лишь – бездумье и безверие. Так, мы грядем из общего русла С едино-тяжкими законами Сквозь зыбкий строй любви, добра и зла Мучительно-слепыми децильонами. Глубоководный ил, полип, коралл, Трава змеистыми извивами, В земле – червяк. Меж вод, пустынь и скал Животные с крылами или гривами. Неведомо воздвигнуты зачем Из тьмы небытия всемирного Морские зыби, отзвуки поэм И неба лик прозрачного, сапфирного. Неведомо и нам ответа нет. И только в смутном отдалении Сквозь пустоту томится бег планет, Живущих день, блистающих мгновение. Но где б не вышла ты из темноты Великолепными колоссами, – Ты к нам летишь и нас тревожишь ты От века нерешенными вопросами. Один вопрос в устах или вне уст: Тоска по тьме исчезновения, – И все горит, страдая, древний куст От первых до последних дней творения. Так! От себя нам некуда уйти, Как нам не скрыться от страдания. О, Мать-Материя, – трудны пути На высоту Миросознания.

1922, Москва

¤ ¤ ¤

Куда ни посмотри – повсюду злая кара! Не отвратить тебе всесильного удара, О, бедный человек, как ни старайся ты В сознании своей великой правоты, Какие ни создай благие ухищрения, Высокой мысли строгие творенья, И все ж перед Землей тщедушен ты и слаб: Не властелин ее, а – бессловесный раб. Вот посмотри: леса курятся от пожара, И волны синего смолистого угара В безмолвном торжестве блуждают по земле. Там – солнцем выжжены почиют в сизой мгле Пустынные поля – голодные кладбища – И к небесам восходит жертвенная пища. А там – потоки слез из мутных туч бегут На пышные поля и стройный колос гнут Во влажный чернозем... О, вечная секира! И смерть грозит тебе, завоеватель мира. Там – хлынула вода из верных берегов И кровы рушатся плебеев и богов; Там горы дрогнули, и древние каменья В полете яростном несут опустошенья. И нет пределов вам, стихийные бога! Дробите замки вы, гноите вы стога И лютой смертью низводите народы. Таков уж суд всеправедной природы Начало всех начал и всех судилищ суд. Ему в заветный день ответы принесут За все дела свои, за каждый ложный шаг И гордый человек и придорожный прах.

1922, Калуга

¤ ¤ ¤

О, хмель любви, – Сладчайший хмель неодолимый: Вхожу с тоской в твои долины, В туманы древние твои. И снится мне призывный сон – Сомнамбулически-всемирный: Как звездный свет иль отзвук лирный Неуловим и зыбок он. Влачусь в изнеможеньи я Перед бескрайней пустотою. Сокрой венчальною фатою Смертельный ужас бытия.

1922, Калуга; испр. в 1943, Челябинск

¤ ¤ ¤

Когда бы зримый мир был снят, как покрывало, И ты бы механизм вселенной увидал, Где страшно просто все, и всех начал начало В предельной краткости, как дифференциал, – Какая б жгучая тоска тебя объяла И в иллюзорный мир ты б радостно вбежал.

1923, Москва

ДРЕМОТА

Неотступно мерцает сознанье, В душу крадется теплый покой, Прожитого плывут очертанья Беспредельной и темной рекой. И уходят сердечные боли В отдаленный неведомый путь, И глухие земные юдоли На минуту дают отдохнуть. Силуэтом неясным и смутным Некий мир открывается нам, И в порыве дремотном, минутном Мы восходим к иным небесам.

1930, Москва; испр. в 1950-х, Караганда

РАСТЕНИЯ

Какой порыв неукротимый Из праха вас подъемлет в высь? Какой предел неодолимый Преодолеть вы задались? В пустынях экваториальных, В полярных стужах и снегах, Сквозь пыток строй первоначальных, Одолеваете вы прах. Кому здесь не дано покоя, А лишь волнение дано, – Тот знает истину: живое Затем чтоб мыслить, рождено. И в шепоте листов неясном Тому слышна живая речь, Кто в мире злобном и пристрастном Сумел свой слух предостеречь. О, этот слух мы возлелеем, Чтоб ваш ответ дошел живым: «Мы чувствовать, страдать умеем, Мы мыслить – сознавать хотим!»

1935, Москва, санаторий «Узкое»

У БЕСПРЕДЕЛЬНОСТИ

Цветок любви – нарцисс живой – Ты, расцветая, увядаешь, И в лоно жгучею смолой И острой дрожью проникаешь. Могучим корнем прорасти В глубь влаги, томной и любимой И вместе с нею испусти Огонь и стон неодолимый. О, знаешь ли какой закон Таится в этой мгле любовной, Какой стихиею духовной Прах в бесконечность превращен? Нам мир неясен до конца И эта тайна недоступна, Объединяя совокупно Все беспредельности Творца.

1936, Москва; доп. в 1943, Челябинск

СТАНСЫ К ЖЕНЩИНЕ

Пусть жизнь уж пройдена и бита жизни карта И я стою в конце течения времен, Но я люблю тебя – Любовь моя Астарта, – Единую тебя из всех прекрасных жен. Не будь тебя – весь мир стал шуткою б бесцельной, Ужасной шуткою, разыгранной со мной: Ты – Космос для меня – бескрайний, беспредельный, От самых дальних звезд – до глубины земной: Ты – в голосе ветров, ты – в уходящей дали, Ты – в утренней заре, ты – в пении соловья, Ты мной занесена в великие скрижали – В перл человечества и в светоч бытия. Ты – всюду предо мной, хотя тебя не знаю, Ищу тебя и жду я в таинствах мечты, И в каждой жизни миг тебя я призываю, И верю: ты – со мной, лишь невидима ты. Я говорю с тобой на языке понятном Лишь только нам одним – и ты даешь ответ С глубокой мудростью, возвышенной стократно, Как прорицание незыблемых судеб. Воображать тебя, ресницами касаться Твоих изогнутых и ласковых ресниц. Молиться на тебя, тобою любоваться И пасть к твоим ногам поверженному ниц, – И пасть, чтоб целовать следы твоих сандалий, И лицезреть сквозь мрак твой незакатный свет И руки простирать в неведомые дали В надежде вновь напасть на твой незримый след, – И изойди в слезах восторга и томленья; О, я познал Любовь, которой нет конца – Необозримую, как Божества виденье, И непостижную, как творчество Творца. И умереть с тобой, чтоб испытать блаженство: Разрушить времена и обезглавить плоть, И за последний взгляд – печали совершенство – Свое трепещущее сердце проколоть. Да, умереть любя, твоей руки касаясь, С тобой в общий миг, коль это суждено: Так льются реки мира, в море изливаясь, Чтоб слиться с вечным морем в вечное одно!

1941, Ленинград; испр. в 1955, Караганда

НАШЕСТВИЕ НОЧИ

Из черной пропасти извергнутая тьма Катится по миру беззвучными клубами, Вращает черными, с полмира, жерновами, И в черный порошок дробится явь сама. Все гуще чернота, все непроглядней мрак И мира зримого быстрей уничтоженье, Лишь думы черные в стремительном движеньи, Ударясь в небосвод, взрываются впотьмах.

1941, Челябинск; испр. в 1943, там же

¤ ¤ ¤

В приметах и судьбе – таинственная связь, И жизнь плетет из них причудливую вязь И непонятное, незримое вокруг От сна глубокого тебя пробудит вдруг. Увы, свершилося! Один вопрос: зачем? Весь мир вокруг тебя – и слеп, и глух, и нем, И лишь в душе твоей есть чудное окно В неведомый нам мир распахнуто оно.

1941, Москва

¤ ¤ ¤

Ужасней истины нет в мире ничего, Будь от нее подальше, смертный, И мрак незнанья своего Храни, как некий дар заветный. Священный мрак, он сердцу тем милей, Что светит нам в часы тоски и бденья. Люби его, войди в него смелей И возбуждай игру воображенья.

1941, Челябинск; 1952, Караганда

МИР

Мерцает все – и потому мир страшен. Он мечется, трепещет и течет И остовы остроконечных башен Чертят и ковыряют небосвод. В нем постоянства нет и никогда не будет: Все переменчиво, и каждый миг Он страждет, наслаждается и любит – Одно мерцание, безумство, крик.

1942, Челябинск

БЕСКОНЕЧНОСТИ
Черновой набросок

Даны нам бесконечности на небе: Пространство внеземное бесконечно И звезд числа вовек не перечесть, И на земном пределе беспредельны: Пучиной вод – моря и океаны, Песком зыбучим – жгучие пустыни И жгучей скорбью – сердце человека.

1943, Челябинск

СОЗЕРЦАНИЕ

Мне ничего не надо в мире: Я – созерцатель, я – один. Я наблюдаю как в эфире Клубится еле зримый дым. Будь то игра воображенья Или оптический обман Без смысла, веса, без значенья: Он мне – единственному дан! Пускай проходят люди мимо – Он недоступен никому: Элладе, Вавилону, Риму, Лишь – созерцанью моему. Пускай незрящие смеются – Им этот знак непостижим: В эфире горнем дымки вьются, Богам понятные одним.

1943, Челябинск

ГИППОКРАТУ

Ночные небеса в сиянье тайном звезд Роднят меня с тобой сквозь бег тысячелетий: Все те ж они, как встарь. И те ж миллиарды верст Разъединяют нас. А мы – земные дети – Глядим в ночной простор с поднятой головой, Хотим в сияньи звезд постичь законы мира, Соединив в одно их с жизнью роковой И тросы протянув с Земли до Альтаира, Я, как и ты, смотря на лучезарный хор, Стараюсь пристально проникнуть в сочетанья Живой мозаики, хочу понять узор Явлений жизненных и звездного сиянья. Для нас весь этот мир – родное существо, Столь близкое душе, столь родственно-простое, Что наблюдать за ним – для мысли торжество, Что радостно будить молчанье вековое В туманностях, во мглах, во глубине земной И в электричестве воздушном или звездном, Вскрывать покрытые глухою пеленой Перед невеждами – космические бездны. Для нас едино – все: и в малом и большом. Кровь общая течет по жилам всей вселенной. Ты подошел ко мне, и мыслим мы вдвоем, Вне всех времен земных, в отраде вдохновенной, И вне пространств земных. Бежит под нами мгла, Стихии движутся в работе повсеместной, Бьет хаос в берег наш; приветливо светла Глядится из глубины небесной. И явственно сквозь бег измышленных времен И многомерные, крылатые пространства Пронизывают мир незыблемый закон – Стихий изменчивых под маской постоянства. И вот редеет мгла. Из хаоса стремят Формотворящие строительные токи, Иные времена иным мирам дарят И утверждают их движения на сроки. И в созиданиях мы чувствуем полней Взаимодействие стихий между собою – И сопряженное влияние теней Отброшенных на нас вселенскою борьбою. Мы дети космоса. И наш родимый дом Так спаян общностью и неразрывно прочен, Что чувствуем себя мы слитыми в одном, Что в каждой точке мир – весь мир сосредоточен... И жизнь – повсюду жизнь в материи самой, В глубинах вещества – от края и до края Покрытая для нас еще великой тьмой, Страдает и горит, нигде не умолкая….. Как жалкие рабы, поденщики несут, Сквозь зависть клевету, озлобясь брат на брата, По крохам маленьким свой безымянный труд На завершении творений Гиппократа. Одним лишь нам с тобой так истина легка И так ясны пути бесстрашных обобщений, Что руки братски жмем друг другу сквозь века, Учитель мой и друг, мне равноценный гений.

Начато в 1915, Калуга; продолж. в январе 1943 в Челябинске и законч. в 1952 в Караганде

ПОДСОЛНЕЧНИК

Лик Солнца у тебя, подсолнечник простой: Посередине диск, вокруг – протуберанцы. Так видятся они во времена затмений, Когда Луна собой загородит светило И в грозном небе вдруг зажжется излученье. Цветок-подсолнечник и Солнце – вот сравненье! Но ближе всмотримся в престранную игру: Но только внешне нас удивляет сходство, А то, что каждый день, с восхода до заката, Подсолнечник следит за братом в небесах! Весьма настойчиво, внимательно, упрямо, Направив на лучи свою головку прямо, Два братца кровные в сияньи золотом, И оба каждый миг брат брата зорко видят, Брат перед братом как с докладом предстают – На небе – Солнца диск, а на Земле – подсолнух! Что значит это вдохновенное сближенье: Сочувствие иль тайное отображенье? Растолковать все это можно просто так: Не вызреть семечкам подсолнуха за лето Стой неподвижно он, как блин на огороде. Природой сотворен он, как гелиостат, Что движет зеркало за диском Солнца вечно Пружиной пущенной, стальной и долговечной. Но сердцу хочется сказать совсем не то! Так и поэзия в пустой войне с наукой, По сути же у них – единый корень: Обязаны служить единому – познанью, Познанье же, друзья, вмещает все в себе: Материю и дух в единстве и борьбе.

1943, Челябинск

МАТЕМАТИЧЕСКИЕ ПАПИРУСЫ

В глубоких недрах мозга человека Таится знание всего. Лишь надо Открыть пути к далеким этим недрам, И вверит нам природа свои тайны. С каким волнующим благоговеньем Смотрю на вас, папирусы Египта, С геометрическими чертежами, Началом алгебры и знаком ?. Египтяне, проникли вы бесспорно В неведомое нам и до сих пор; Уменьем измерять вы подчинили Мир тяжестей, объемов, расстояний; Путем простейшим вы верхов достигли; К ним все еще стремится наша мысль. Вы небо взяли приступом, но все ж На Землю опирались крепко вы И в треугольниках священных ваших Начало покорения Земли.

1943, Челябинск

ГИМН СОЛНЦУ
Египетский памятник XV века до н. э.

Чудесен, восход твой, о, Атон, владыка веков вечно-сущий! Ты – светел, могуч, лучезарен, в любви бесконечно-велик, Ты – бог сам себе пожелавший; ты – бог сам себе создающий, Ты – бог все собой породивший; ты – все оживил, все проник. Ты создал прекрасную Землю для жизни по собственной воле, И всю населил существами: на крыльях, ногах, плавниках; Их праха поднял ты деревья; хлеба ты размножил на поле, И каждому дал свое место – дал пищу, покой, свет и мрак. Ты создал над всем Человека и им заселил свои страны; В числе их Египет великий; границы провел ты всему; Все славит тебя, все ликует и в храмах твоих музыканты Высокие гимны слагают – живому творцу своему. Приносят державному жертвы – угодные жертвы земные, Ликуя и славя, о, Атон, твой чистый и ясный восход, Лучей золотых, живоносных не знают светила иные: Лик Солнца едино-бессмертный все движет вперед и вперед. Я – сын твой родимый, о, Атон, взносящий священное имя До крайних высот мирозданья, где в песнях ты вечно воспет; Даруй же мне силы, о, Атон, с твоими сынами благими Дорогой единой стремиться в твой вечно-ликующий свет.

1943, Челябинск

ШУ–РА

Обоим, боги, вам я поклоняюсь страстно, – Бог чистый Воздуха и Солнца ясный бог! Я посвятил вам жизнь – и будто б не напрасно: Здоровье я свое, вам кланяясь, сберег. Среди других божеств – вы лучшие два бога: Мы дышим воздухом – и Солнце нас живит. Я изучаю вас прилежно, долго, строго; Я нечто в вас открыл – и лаврами увит. Что будем мы друзья, – то знали при рожденьи Мои родители – с небес извещены: Вы оба божества – довольны без сомненья, – Что в имени моем в одно совмещены.

1943, Челябинск

МЕРА ЖИЗНИ

Часами я сижу за препаратом И наблюдаю жизни зарожденье: Тревожно бьется под живым субстратом Комочек мышц – о, вечное движенье. Движенье – жизнь. Сложнейший из вопросов. Но все догадки – всуе, бесполезны. Возникло где? Во глубине хаосов? Пришло откуда? Из предвечной бездны? Бессилен мозг перед деяньем скрытым: Завеса пала до ее предела: Здесь времена космические слиты В единый фокус – клеточное тело. Я тон усилил до органной мощи Катодной схемой, – слышу ритмы струек: Несуществующее, а уж ропщет! Неявленное, а уж протестует! Должно быть жизнь – заведомая пытка – В зародыше предвидит истязанье: В развертываньи жизненного свитка Звучит по миру жгучее страданье. Но страшны тоны сердца, и тревога За бытие земное не случайна. Да мера жизни – это мера Бога И вечно недоступная нам тайна.

1943, Челябинск

НАТУРАЛИСТАМ

Одни природу изучают в поле В лесу, в степи, на горах, на воде, – На широчайшей, поднебесной воле, При Солнце, при комете, при звезде. Для них весь мир – единое, живое: Во всем есть смысл и всюду разум есть! Недаром бьется сердце мировое – Страдающих существ не перечесть. Другие – в тьме своих лабораторий; Труп разложив на слюни или желчь, Пытаются в великом общем строе Единое разбить и растолочь. Для этих мир – тьма низких механизмов: Пустой рефлекс – и больше ничего! Слепцы! Заблудшие среди софизмов, Не видят дальше носа своего. Нет, сочетая строго воедино И жизни дух, и вечный ее прах, – Мы веруем в одно неколебимо, Что будущего Истина – в сердцах!

1943, Челябинск

ПРОТИВОБОРСТВО

О, двойственная жизнь! В каком противоборстве Существовать ты в тьме обречена: Начала борются в сверхжизненном упорстве, Исчерпывая муть познания до дна. Взлелеянное днем, ты убиваешь ночью, Цветение души ты превращаешь в смерть, И сладострастие преобразуешь в корчи И беспредельности повелеваешь: мерь! О, как ты рада всем великим несогласьям, Несовместимости, разладу и вражде. Мучительно себя ты отдаешь во власть им И двойственность творишь во все часы, везде! И мы грядем в ночи в тисках противоречий Единство жадно ждем еще надежд полны. Увы, безумны мы. Двоится света встреча: Восходят в небесах две ложные луны.

1943, Челябинск

ДОСТОЕВСКИЙ

Ты совершил кощунственное дело И вопреки учению Христа Разворотил всю душу до предела, Обшарил в ней все черные места. Купаясь в беспредельно-мрачных далях, Ты нам расторг зловещий этот мрак: Кишечный тракт души во всех деталях – Трансверзум, ректум, выделенья акт! Мы о душе познали слишком много Столь гнусно-омерзительных вещей, Что возроптали, бедные, на Бога, – Убожества из мяса и хрящей! Но свят Господь! Все мерзости утробы Он с лучезарным сердцем съединил, И мирно покорились мы без злобы Владыке всех животворящих сил. Так, в двух мирах течет земное бденье, И наблюдаем непрестанно мы Души богоподобной излученье Средь мерзостей необоримой тьмы. Дабы постичь надземные вершины И одолеть непроходимый мрак, Должны мы протащиться сквозь низины Всех преисподен, всех земных клоак.

1943, Челябинск

МИКЕЛАНДЖЕЛО

Мятежный дух – слабейший из слабейших, Муж вечности – дитя, владыка – раб... Средь своры псов, гнуснейших и подлейших, Ты был, увы, труслив, принижен, слаб. Но, – гений мрамора, царишь державно В сознании. Рожденные тобой Творения – с одной природой равны, Не с пошлой человеческой судьбой.

1945, Кучино

КОСМОГОНИЯ БЕТХОВЕНА

Глухой Бетховен исступлений сладость В неистовой душе воссоздавал: Необозримые печаль и радость В космическом значении Начал... И раскрывались солнечные дали Благоволением просветлены. И птицы в полдень майский щебетали На лоне Дионисовой весны. И в небе золотистом и сапфирном Цвела неповторимая весна, И счастьем неизведанным, всемирным Душа была вполне напоена. Но тьма звучала дьявольским напевом И демоны свой поднимали рев, Сверхчеловеческим гневилась гневом Стихия зла у адских берегов; И жег огонь страстей и вожделений Живые души, и язык огня Победные созвучья песнопений Бросал в наш мир, мажорами звеня. То были битвы грозных великанов: Все мирозданье превращалось в дым, Во тьме неизмеримых океанов Метался дух бездомным и нагим. И бредил дух пифийским страшным бредом, И ясен был осуществленный бред: Мир восходил к неведомым победам, Но никогда не достигал побед. И снова в мрак, зияющий, безлунный Мир упадал в определенный час: В глухой тоске томились сердца струны Зловещим хаосом разило нас... Сквозь долгий строй земных тысячелетий Созвучья древние услышал он, И чуждым стал в бесстрастном нашем свете, В пафостной вселенной погружен. Так он вещал из молчаливой бездны, Насыщенной звучаньем скрытых сфер, Гармонией тех вихрей многозвездных, Где борются Христос и Люцифер.

1943, Челябинск

СМЕРТЬ БЕТХОВЕНА

В бреду, в огнях, в громах стихии Он покидал предел Земли, И фантомы немоглухие На муки смертные пришли. Ярились молньи, рвались тучи, И вдруг два мира он постиг, Но наклонился в мир созвучий, Чтоб вечно слышать святость их.

1943, Челябинск

Н.В. ЭНГЕЛЬГАРДТ

                  Н.В.Э.[нгельгардт]

Когда я уходил в безбрежность По сожигающим пескам пустыни, Ты принесла мне сердца нежность, И чистые духа святыни. Вокруг неистовствовала геенна, Огонь опалил ресницы и веки, Ты одна – благословенна В душе моей – отныне – навеки. Изуродованный, ничего не вижу, Не слышу и не понимаю; Только чувствую: ты ближе и ближе, Ты – весь мир мой до самого краю.

19 октября 1946г., Долинское