Главная / Литературная копилка / Поэзия Риммы Запесоцкой
ПОЭЗИЯ РИММЫ ЗАПЕСОЦКОЙ
Запесоцкая Римма Григорьевна [р.1949, Ленинград] – поэт.
В 1972 окончила психологический факультетт ЛГУ. Работала по специальности, затем – дворником, лаборантом, машинисткой, стрелком ВОХР, рабочим археологических экспедиций, библиографом, редактором, корректором, оператором газовой котельной.
Публиковала стихи в журналах «Континент» и «Вестник РХД», на родине – в самиздатских альманахах «Топка» и «ЛЕА», в газете «Аничков мост». В 1980-е участвовала в еврейском национально-культурном движении.
Выпустила несколько сборников стихотворений. В последние годы, оказавшись между СПб. и Лейпцигом, Р. Запесоцкая много публикуется в журнале «Крещатик».
О стихах Запесоцкой О. Бешенковская пишет: «Негромкий, искренний, чистый голос самыми простыми поэтическими средствами подымает наши души в голубизну обитаемой высоты. Автор, взрастивший в себе подлинное, не замутненное фарисейством христианское сознание, тонко чувствует границу меж душой и Духом <…> Запесоцкая пишет даже не для узкого круга, тем паче – не для печати, а, именно только для себя… Как шепчут молитву на ночь в пустом доме – и вдруг оказывается, что ее стихи нужны мне. И еще кому-то…»
Источник: https://lavkapisateley.spb.ru/enciklopediya/z/zapesockaya-rimma-
Из книги «Мост над пропастью»
В стихах Риммы Запесоцкой заново всплывает чувство бездны, с которой русскую поэзию сроднил Тютчев. Чувство, которое может принять облик страха перед бездной зла, дремлющего в душе, и облик страха перед бесконечностью пространства и времени, где тонет без следа наше «я». Это не болезнь, без которой лучше всего обойтись. Это боль, в которой рождается нечто великое, боль, ведущая к радости увиденного вечного света и к радости творческого мгновения, когда удаётся замкнуть параболу, летящую из ниоткуда в никуда, – в круг художественной цельности.
Поэт погружён в свои внутренние проблемы. Но эти личные проблемы суть вечные проблемы каждой развитой личности – в юности, в зрелые годы, в старости. Сквозная метафизическая тема делает Римму Запесоцкую – говоря словами Цветаевой – «поэтом без истории».
Моя единственная тема
как будто вышла на поток.
В моих словах одна дилемма,
в моих стихах один итог –
и неизбывная греховность,
и по иной земле тоска,
и Божьей милостью неровность
неповторимого мазка.
В том же году – снова, еще острее:
Бесконечно маленькая точка,
созданная в зоне мерзлоты,
на огромном дереве листочка
нету беззащитнее, чем ты.
Чуткая ко всем прикосновеньям,
раненная каждою бедой,
ты не прикрываешься забвеньем
и неравный принимаешь бой…
Мартин Бубер, переживший страх бездны в 14 лет и едва не сошедший от этого с ума, сближает паскалевское (для нас – и тютчевское) чувство бесконечности со страхом Божьим. Оно действительно толкает к поискам смыслообразующего начала по ту сторону пространства и времени. Поиски веры начинаются с неверия в окончательность очевидного.
И пульсом бьётся ощущение
конца истории земной.
И жизнь уходит, а прощение
ещё не выстрадано мной.
Когда были написаны эти строки, поэту было 33 года. Чувству разрыва времени, неожиданному прорыву в вечность «все возрасты покорны». Здесь особый счет начальных и зрелых лет. Зрелость – возвращение в мир пяти чувств, но с каким-то новым, шестым – чувством глубины.
В средневековой китайской притче сжато пересказан путь к зрелости: «Сперва я не знал Учения и думал, что гора есть гора. Потом, познав Учение, понял, что гора – вовсе не гора. Но еще больше углубившись в Учение, я постиг: гора есть гора!» Мало кто проходит этот путь до конца. В православии это называется трезвением. Не житейским трезвым отличием предмета от предмета, а чувством вечности, вмещённым в сердце и пронесённым сквозь повседневность.
Вера начинается с неверия в окончательность страдания и смерти. Неверие в неподлинное толкает к подлинной вере. До нее трудно дойти. Поэты, затронутые страхом Божьим, по большей части остаются на мучительном раздорожье, – без полноты неверия в мир обособленных вещей и без полноты веры в реальность Целого.
«Всякая религиозная действительность, – пишет Бубер, – начинается с того, что библейская религия называет “страх Божий”, то есть с того, что бытие от рождения до смерти делается непостижимым и тревожным, с поглощения таинственным всего казавшегося надежным».
Только пройдя через этот страх, можно прийти к действительности метафизической поэзии. Стихи Риммы Запесоцкой неуловимо непохожи на плоды экзальтации и стилизованного вдохновения, наполняющие сегодня книжные полки. В них есть подлинность – подлинность лично пройденного духовного пути. Сквозь карамазовский ужас перед бездной зла пробивается отдельными всплесками, вспышками – чувство света, радость духовного опыта.
И вспышка на древе прозренья
мне новое знанье дала.
О, трижды блаженно забвенье
на самой вершине ствола.
Когда я пытался написать о поколении, сложившемся в начале 80-х, я цитировал стихи Риммы Запесоцкой:
Икринки во враждебном океане,
летящие по ветру семена,
пронзённое бессмертием сознанье,
в который раз воскресшая весна…
Пробиваясь сквозь хаос истории и повседневность суеты, поэт ищет свой предначертанный изнутри путь.
Боже, великой своей немотой
дай мне не сбиться с Пути!
Григорий Померанц, 1994 г.
Источник: журнал «Крещатик» 2014, №1(63)
¤ ¤ ¤
Кого коснулся отблеск Света, всего лишь отблеск поманил, – того навеки Свет пленил, на том Его осталась мета.
¤ ¤ ¤
Сплетая неклассический венок в надежде сохранить слова живыми, тасуя их в игре, любуясь ими, ты мир творишь, и он простёрт у ног. И пусть творишь ты только краткий миг, мгновенье целое – ведь это много! Ты автор, ты творец, посланец Бога, и замысел Его в тебя проник. А впереди совсем неблизкий путь, здесь нужно только длинное дыханье. Игра, и труд, и крыльев трепетанье – вот творчества таинственная суть. И замыслы свои отдав в залог, ты целый мир выносишь за порог.
¤ ¤ ¤
Тысячелетье не было банальным, но век двадцатый все рекорды бьёт: привычным стал космический полёт и ужас жизни экзистенциальный.
¤ ¤ ¤
Тысячелетью нашему вдогонку бросаем мы прощальный долгий взгляд. Миллениума швы ещё болят, и время кровью пишет похоронку.
ТЫ
1 Ты – мой Путь, Поводырь мой и Свет, и слепое, глухое творенье Ты ведёшь за собой, чтобы зренье мне открыть через тысячу лет. Через жизни мучительный сон Ты ведёшь к пробуждению духа, чтобы дар абсолютного слуха мне вручить на исходе времён.
2 Ты – жизнь, Ты – дерево до неба, источник Ты воды и хлеба. И я, Твоя лоза, цепляюсь за Твою опору и вверх ползу. И скоро, скоро смогу открыть глаза.
ПАМЯТИ СКУЛЬПТОРА
ВАДИМА СИДУРА
Открытые Господа очи вобрали спрессованный миг. Взывающий к свету из ночи в разверстую душу проник. И зла роковое всесилье разрушено парою рук, воздетых у Жертвы насилья уже за пределами мук. И вновь воскресает надежда, что факел Любви не потух. В скульптуры в суровой одежде вошёл созидающий Дух.
¤ ¤ ¤
В переплетении над Временем всех траекторий и орбит моя судьба под общим бременем гордынь, открытий и обид. Под знаком Господа распятого звезду пасхальную слежу и в межреберье рану пятую рукой дрожащей нахожу. И пульсом бьется ощущение конца истории земной. И жизнь уходит, а прощение ещё не выстрадано мной.
ЛИЦА
Смотрю в глаза и вглядываюсь в лица, исследую бумаги хрупкий тыл… Они живыми могут лишь присниться, их взгляд на фотографии застыл. Куда ж они ушли, родные люди? Во мне не успокоился их дух… Но незаконны все мольбы о чуде и слишком робки зрение и слух. Ужель от них остались только лица и вечный лёг на души их покров? – Нет, знаю я, что призрачна граница друг в друга проникающих миров.
ИЕРУСАЛИМ
Я по его бродила мостовым и умирала каждую минуту: он был таким вещественно-живым, мираж, в душе моей рождавший смуту. По торжищу на Крестном на Пути шаг каждый как пройти мне удавалось? Прости мой грех, о Господи, прости, что сердце у меня не разорвалось! Его я в горней видела дали, но потеряла в дольнем измереньи. И вновь найти его в земной пыли – на это не хватило мне смиренья. 1989 - 1991
БОЖИЙ ГОРОД
Миг в городе Божьем на сломе эпох и тысячелетий на грани… И куст Моисеев еще не засох на поле невидимой брани. Здесь тридцать веков свой развеяли прах и снова земля плодоносит, и мир наш подлунный на всех языках Творца здесь о милости просит. Из камня пустыни тут строят дома, грозят непрестанно соседи, и Воля Небес проступает сама в любом остающемся следе. Еврейские буквы, арабская вязь и рядом английский привычный — такая кровавая, кровная связь на вывеске самой обычной. Блеск Мёртвого моря как явленный знак, пульс космоса в каждой песчинке… Даются тут силы рассеивать мрак и крылья — ничтожной личинке. 1999-2000
¤ ¤ ¤
Как я живу негармонично, как глупо, плохо я живу… Блуждая в мире безразличном, Тебя на помощь я зову. Вся жизнь моя как наизнанку, но есть надежда у меня проснуться как-то спозаранку и, образ вечности храня, опять войти в Твои пределы, Источник сил, Создатель мой! Тогда смогу окончить дело, тогда найду я путь домой.
¤ ¤ ¤
Творцом поставлена Игра, где я, разумное творенье, рождаю вновь стихотворенье, как жизнь, на кончике пера. И, как на шахматной доске, Душа лишь пешка иль фигура. Игра совсем не синекура, и жизнь висит на волоске. И нужно мне понять сквозь муть потока смертного страданья ответ великий Мирозданья, Игры божественную суть.
¤ ¤ ¤
Я твёрдо знаю только то, Что не отменит смерть никто, Есть лишь надежды луч – Любовь и милость к нам Творца. Он с нами – значит, нет конца. Вот к тайне жизни ключ. Едва сквозь мрак забрезжит свет, Кто я – придёт ответ.
¤ ¤ ¤
Когда приближается жизнь к завершенью, тяжелые грешные дни на чаше одной, на другой же – свершенья, легки и прозрачны они. Давно и упорно потомки Адама иную реальность творят. И краски, и буквы, и нотная гамма включаются в этот обряд. И смысла оттенки бывают полезны, чтоб душу вдохнуть в матерьял. И Врубель врубался в духовные бездны, и Пушкин словами стрелял. А кто-то находит источник в пустыне и знает, что выше всего – себя создавать как сосуд для святыни. Но мир не узнает его.
¤ ¤ ¤
Заметим вдруг, что жизнь, по сути, гамма, и со смиреньем скажем мы: мерси. Нас вверх по синусоиде программа от ноты «до» ведет до ноты «си». От верхней «до» путь долог или краток – но мы дойдем до нижней «до», увы. И в Книгу судеб как сухой остаток войдёт от пары строчек до главы. Вселенная рождается из гаммы, с Творцом наш продолжается Завет, и действие идет всемирной драмы – рассвет, закат и будущий рассвет.
¤ ¤ ¤
Всегда на мушке у судьбы, всегда в Господней длани. Мы дети Божьи и рабы на жизненном экране. Безумен наш подлунный мир: в душе несовместимы Освенцим, звёзды и Памир, восход и Хиросима. Качается земная ось при буре-непогоде… Так мало сделать удалось, а время на исходе. И нужно подводить итог: кто я и что я значу? Шагну я скоро за порог, где будет всё иначе…
¤ ¤ ¤
Икринки во враждебном океане, летящие по ветру семена, пронзённое бессмертием сознанье, в который раз воскресшая весна, следы идей, блуждающих в эфире, тот образ, что всегда неуловим, и лёгкие прикосновенья к лире – меня волнуют бытием своим.
МОЯ ЗВЕЗДА
Седьмого месяца числа седьмого в закатный час я в муках родилась, и мне была дарована основа, и где-то высоко звезда зажглась. И вот который год переплетаю я нить основы с линией судьбы и жизни бесконечность коротаю, как зимний вечер в сумерках избы. Узор мой не закончен и покуда на вид небрежен он и некрасив. Звезда моя не упадет, как чудо, но, может быть, прочертит свой курсив.
¤ ¤ ¤
«Я мыслю, следовательно, существую»
Декарт
Я есть, я мыслю – значит, я сейчас частица бытия, сейчас, пока дыханье в теле и дух одеждами пленён… Но кто же я на самом деле, и где же я в конце времён, в конце исчерпанной Вселенной найду иное бытиё, в какой сосуд, сосуд нетленный войдёт сознание моё?.. Иль за пределами Творенья я стану вспышкой озаренья?
¤ ¤ ¤
О время, что проглочено коварной суетою! Иду я по обочине с котомкою пустою. Но мысль моя отточена несбывшейся мечтою, вопрос, как червоточина: кто я и что я сто́ю? Пусть истина в молчании, но слышу я звучание Божественного Слова: ответ, где нет отчаянья и нет в нем окончания – лишь новая основа.
¤ ¤ ¤
Спасибо, Господи, Тебе, за всё, что есть в моей судьбе, и за исход летальный; за страшный наш двадцатый век, который вынес человек, — и новый, виртуальный. За всё Тебя благодарю, любовь свою Тебе дарю – ответный дар бесценный. Дойдет же эхо этих слов до сердцевины, до основ, до всех концов Вселенной!
ВЫСОКИЕ СЛОВА
В судьбе – последняя глава и в поднебесье – счастья птица, но вновь душа моя стремится найти высокие слова, очистить смысл от шелухи и до отпущенного срока — пройти от устья до истока, увидеть все свои грехи. На гребне моды пошлый бред, гримасы самовыраженья, кошмар онлайн и отраженья реальности, которой нет. Но есть высокие слова, и в них надежды обретенье, культуры новое прочтенье – и только в них душа жива.
¤ ¤ ¤
Когда погружаюсь в стихию стиха, как будто проносятся мимо века. Слова бормочу я, мир новый творя, свободный от смерти и календаря. В стихии, где действует магия слов, я вновь собираю чудесный улов. Из хаоса космос рождается вдруг, вбирая в себя и восторг, и испуг. Как будто я в космосе этом одна – словами пьяна я, стихами больна. Над бездной парю и стихи бормочу. – Словами насытившись, снова молчу.
¤ ¤ ¤
Только пройдя через боль и искус, через надежды крушенье, жизни острейший я чувствую вкус, и на пороге решенья, на переломе понятий и вер горькую мудрость изведав, слышу впервые я музыку сфер — неразложимое кредо.
¤ ¤ ¤
Бесконечно маленькая точка, созданная в зоне мерзлоты, на огромном дереве листочка нету беззащитнее, чем ты. Чуткая ко всем прикосновеньям, раненная каждою бедой, ты не прикрываешься забвеньем и неравный принимаешь бой. Гордая подобьем и отличьем, ты упорно движешься вперёд, и, расставшись с временным обличьем, ты продолжишь вечный свой полёт.
¤ ¤ ¤
Во мне свои ростки пустили дни, которых больше нет. и, став воспоминанием, они мне отдали свой свет. По этим дням веду отсчёт пути, и не поглотит сон лишь боль и радость смертного — идти с бессмертным в унисон.
¤ ¤ ¤
Я жизнь пишу в черновике. Мне не постичь её самой. Я мотылёк в Твоей руке, О Боже мой. Я крылья мну и слепо бьюсь. К Тебе летит моя мольба. О Боже мой, как я боюсь, Как я слаба! И сквозь покров мой крик проник. Пронзил меня Твой взгляд прямой. Дай силы мне на чистовик, О Боже мой!
В НОЧНОЙ ОХРАНЕ
Смотрю из окон Эрмитажа, как на дыбы встают мосты, и кажется нелепым даже, что есть законы красоты: что вся её невыразимость в обычных формулах живёт и вся её неудержимость — лишь показательный полёт. но для меня неповторимы вот этот час в ночной тиши, бессонных мыслей вид без грима, плохи они иль хороши. И тянет призрачной порою магнитом невская вода… И страшно, что глаза закрою, — и мир исчезнет навсегда.
¤ ¤ ¤
Для всех уставов я чужая — в тяжёлый час осознаю и в путь последний провожаю беднягу-молодость мою. Исчезли с ней мои надежды, пропал как дым иллюзий рой. Так ворох сношенной одежды за дверь выносим мы порой. И одиночество свободы дороже мне любых оков. За день — в душе промчались годы, а в духе — множество веков.
МАРИНЕ ЦВЕТАЕВОЙ И ВСЕМ
СОРВАВШИМСЯ В ПОЛЁТЕ
Вам, сорвавшимся в полёте посреди прыжка, вам, познавшим тяжесть плоти, вам моя рука. Через жизни, через страны, через космос весь ощущаю ваши раны я сейчас и здесь. Все мы дети общей доли, мы в цепи одной. Верю: встретимся на воле, воля — за стеной.
¤ ¤ ¤
Бывает изредка: приснится, что отодвинута плита. Душа попьёт живой водицы и возвращается чиста. Бывает изредка: проснёшься — не давят тяжестью грехи и всё, к чему ни прикоснёшься, вдруг превращается в стихи.
¤ ¤ ¤
Лекарства от хронической мигрени и книги заполняют мой приют. Здесь прошлое скрывается, но тени безжалостно его мне выдают. И память свет выносит на задворки, и времени попятные шаги всё ближе к двери потайной… Но створки сомкнулись вновь, и не видать ни зги. Мой переход в другое измеренье проходит через линию огня, и парадоксы внутреннего зренья и днём и ночью мучают меня. Да, мне не избежать болезней роста, пока живу в плену кривых зеркал. И вспомнив обо мне, пусть скажут просто: жил человек и истину искал.
¤ ¤ ¤
Мудрость печальную разум вложил в Экклезиаста слова… Вновь одиночество рвётся из жил и торжествует молва. Вновь повторяется всё на Земле — скручено время в спираль. Вновь инквизиция рыщет во мгле и четвертует мораль. Вновь за предгорьями вечной весны мрачный зияет провал. Вновь Просвещения сладкие сны бунт Романтизма прервал. Вновь расстаюсь я с наивной мечтой — нужно мне дальше идти. Боже, великой своей немотой дай мне не сбиться с Пути!
¤ ¤ ¤
Я помню так много, что ношу порою нести не могу, и всё-таки знаю: не брошу её на бытийном кругу. Но нет, ничего я не знаю… Задула свои маяки судьба одинокая, злая, и сердце зажала в тиски. Желанье в Истории-бездне оставить хоть маленький след предстало симптомом болезни в итоге всех прожитых лет. И вспышка на древе прозренья мне новое знанье дала: о, трижды блаженно забвенье на самой вершине ствола.
ОДИНОЧЕСТВО
Одиночество — трудное слово. Одиночество — суть Бытия. Одиночество — Духа основа. Одиночество — доля моя.
¤ ¤ ¤
Мне датского принца сомненья, как это ни странно, близки. В себя я бросаю каменья, живу я себе вопреки. В себя попадаю я битой, прицелясь в носителя зла, и быть иль не быть перебиты российским была не была. За что же судьба мне такая? А впрочем, я знаю, за что: я нечто в слова облекаю и словом пронзаю ничто.
МОЛИТВА
Не дай мне, Господи, покоя, в себе несущего распад. – В сравненьи с участью такою любой предпочитаю ад. Но дай покой благословенный, необходимый, чтоб в пути коснуться сути сокровенной и ясность духа обрести.
¤ ¤ ¤
Когда души моей слепой дыханье вечности коснулось, она прозрела, встрепенулась и горней двинулась тропой. И с каждым шагом перед ней всё глубже бездна открывалась. Она скользила и срывалась, сигнальных не найдя огней; и лишь молилась об одном, вновь равновесье обретая: чтоб радость чистая святая не оказалась сладким сном.
ПРОРОК
Созидатель законов и священных страниц, через сто рубиконов ты идешь без границ. Светлый, тысячеокий, ты дарован Земле, ты форпост одинокий в наступающей мгле. И в твоей цитадели отдохнув на пути, вновь к невидимой цели суждено мне идти.
¤ ¤ ¤
Очень скоро исполнятся сроки, очень скоро изменимся мы и запомним простые уроки, и уже не получим взаймы. И откроется мрак преисподней, где одна только точка видна, и в рубахе последней исподней мы исследуем душу до дна. И тогда мы поймем и постигнем, есть ли выход с другой стороны в той стене, что мы сами воздвигнем из булыжников нашей вины.
ПАМЯТИ ВЛАДИСЛАВА ХОДАСЕВИЧА
Сон вещий, нежность, боль - вот ключ к душе ушедшего поэта. Он беззащитен и колюч, он странный гость с другой планеты. Свобода – родина его, и он, поэт, имеет право не быть рабом, и оттого предпочитает он отраву, изгнанье, пулю иль тюрьму, не видя выбора иного, доколь юродивый в суму живое впихивает слово. И лира слишком тяжела, и тяжко жизни коротанье, когда набухшие крыла торопят духа прорастанье.
¤ ¤ ¤
На ветру деревья гнутся у далекого огня. Вот и время оглянуться наступило для меня. Сколько было ожиданий и наивности дурной, и не выстроенных зданий, спроектированных мной. Я в плену у рока злого, жаль, осталось мало дней, жаль несказанного слова, жаль погашенных огней. Не спасает заклинанье, и себя мне не избыть. - Но зато приходит Знанье, помогающее быть.
¤ ¤ ¤
В непостижимое поверьте: один лишь легкий взмах ресниц очей, не знающих границ, возносит нас над бездной смерти. И на каком тогда мы свете, и на каком мы берегу — я передать вам не могу блаженные приметы эти. И не способно наше слово реальность эту воссоздать, но попытайтесь угадать дары небесного улова.