СКАЗКИ ДЛЯ БЫВШИХ ДЕТЕЙ  (рассказы)

Они выросли и уже не играют с игрушками. Они по-прежнему пытливы и на пути к Истине согласны подвергаться опасностям. Знать цель, видеть препятствия и растить волю к победе - их стиль жизни, какой бы фантастической она ни казалась. Они - это те, кто преодолев порог детства, все еще готовы на подвиги.


ЛАДУШКИН ВЫБОР

ИДЕЯ МИЛЫ УТКИНОЙ

Как это всегда бывает в начале, душа, предчувствуя огромность возможностей, не в состоянии остановить выбор на чем-то одном. Образы теснятся, словно соревнуясь за звание «самого прекрасного», и заставляют изучать их снова и снова, чтобы в конце концов слиться в одно завершающее основание творения. У этого процесса не существует четких временных рамок. Одни справляются с оформлением творческого порыва быстро, почти мгновенно, другие тратят на это часы, дни, годы.

Когда Ладик решил строить свой мир, он ни минуты не колебался в выборе того, каким будет его будущее творение. Прекрасный, волнующий образ возник сам по себе. Восхитившись, или лучше сказать пламенно полюбив дарованную свыше идею, Ладик немедленно приступил к ее воплощению. Но вскоре убедился, что одного вдохновения для того, чтобы построить, пусть даже мысленно, целый мир, недостаточно. И тогда он решил совершить небольшое путешествие по сферам Света.

Егор Николаевич машинально поправил одеяло, укрывавшее тело внука, и так же, не отдавая себе отчета в том, что делает, вздохнул. Мысли в этой атмосфере, пропитанной удушливыми запахами антисептиков и человеческих страданий, приходили разные. Однако стоит заметить, что они всегда были осенены сокровенным знаменьем надежды. За свою долгую жизнь Егор Николаевич заметил, что это только в очень плохих фильмах тебя погружают в беспросветный мрак, раня душу безнадежностью, отрывая её от божеских даров. В жизни же всегда находится место надежде. Присутствие надежды в любых, даже самых тяжких обстоятельствах, – естественное состояние души. Нужно только не терять сердцем ее ободряющий луч, который и есть одно из проявлений любви Бога на земле.

Внук Ладушка, почти год лежавший в реанимационном отделении местной больницы, пребывал в глубокой коме. И во время своих ежедневных дежурств дед нередко беседовал с ним – как мысленно, так и вслух. Нельзя сказать, чтобы он особо надеялся на то, что мальчик услышит его, однако верил: речь его, наполненная сердечным теплом, помогает удерживать связь с внуком, напоминать тому, что его возвращения горячо ждут.

На самом деле, Ладик слышал, о чем ему рассказывал дед. И по своему переживал за тех, кого оставил в плотном мире, часто посылая им радость и ободрение. Однако связь с Землей сейчас существовала на периферии его сознания. За свои восемь лет он не успел прочно привязаться к земным реалиям, и даже близкие, с которыми он был связан не одну жизнь, не могли всерьез отвлечь его от насущной задачи строительства нового мира.

Творец не ощущает себя в своем творении большим или маленьким, подобно тому как не может любящий оценить размеров своего чувства. В момент любви или творения в человеке всегда пробуждается сам Бог – создатель, одухотворяющий новые формы, призванные к жизни. Окрыленный величием грядущего строительства, Ладик с великим усердием усваивал тонкие энергии светлых сфер. Их красота и многообразие были созданы человеческой мыслью, а потому совершенствование мыслительного процесса как инструмента созидания, виделось ему первостепенной задачей. Об этом не раз говорила ему Наставница.

– Если ты хочешь вырастить в Тонком мире цветы, ты должен научиться четко, до малейших деталей, представлять себе их форму, их прекрасную суть, а потом, объединив представление с сердечным огнем, отпустить энергию в пространство. Поверь, его не украсит акварельная размытость форм – результат нечеткой мысли. Такими безобразными образцами полны ближайшие к Земле слои Тонкого мира. Но ты можешь по-своему украсить высокие сферы, создав свой, ни на что не похожий, мир.

По-видимому, Ладик достаточно владел своим ментальным инструментом, настройка которого происходит в течение множества земных жизней, и потому ему неплохо удались горы: сначала останцы, а потом и величественные, покрытые белоснежными шапками снегов гиганты. В отличие от своих плотных аналогов на Земле, они были наполнены внутренним свечением, придающим массивным образованиям воздушную легкость. Горные склоны как будто парили над водами кристально прозрачных озер, в которых отражались редкие деревья. Творению растительного мира, Ладик полагал посвятить особенно много сил. Каждая травка, каждый цветок должны были стать подлинными кладезями целительных энергий – прообразами будущих целебных растений земли. У Ладика уже был один пробный, совсем маленький лужок с росными травами и яркими, полными свежей прелести цветами, куда к великой радости юного творца, прилетали пчелы из соседней сферы собирать нектар. Мальчик ясно понимал их язык и, руководствуясь оценками этих величайших знатоков тонкой субстанции цветов, продолжал работать над луговыми растениями, удаляя сорные и улучшая жизнедательность полезных. Создать немногочисленный животный мир Ладик собирался в самом отдаленном будущем, вооружившись не только знаниями, но и всем накопленным опытом.

Пребывая в усиленных трудах, Ладик не замечал времени, и лишь по тому, как седеет дед, которого он каждый день видел у своего тела, понимал, что поток событий движется к развязке, и ему необходимо сделать выбор. О выборе он узнал от Наставницы. Именно она пояснила, что поспешность, с которой он приступил к строительству мира в Надземном так же важна, как и завершение его кармических заданий на земле, и что он волен выбирать, где ему быть и что делать. Однако мальчик не мог решиться оставить одно и при этом позволить разрушиться другому. Его новый мир, едва намеченный и нуждающийся в постоянном притоке энергий, был не менее хрупок, чем мир его семьи, неизменно теряющей присутствие духа при мысли о возможной разлуке с ним.

– Дорогой Ладушка, – обращается к внуку дед, – помнишь, ты хотел собаку? Так вот вчера вечером отец принес щенка, как ты хотел... овчарку. Это мама твоя решила: если все мы будем делать, как ты хотел, ты вернешься... Раньше не говорил тебе, думал не получится, а вот вышло... Без малого шестьдесят лет курил, но уже месяц как без курева обхожусь. Сердце, правда, пошаливает, но это ничего, выдюжим... Щенка, знаешь, как назвали? Ладой. Девочка значит...

Тихую, неспешную дедову речь прерывает звонок мобильного. Егор Николаевич спешит выйти в коридор, опасаясь, как бы сигнал связи не нарушил работу реанимационных аппаратов.

– Папа, – слышится голос дочери в трубке, – задержись, пожалуйста, еще на часок. У нас на работе ЧП, как только разберемся, я сразу же приеду – Ладушку помою, переодену...

– Не торопись больно, нам тут есть, о чем поговорить.

А и вправду, деду, нянчившему внука с пеленок, знавшего все его секреты и мечты, есть о чем поведать душе отлетевшей, но так и не расставшейся с телом окончательно. Сейчас Егора Николаевича тянет вспомянуть, как он провожал в последний путь жену свою, Софью Ильиничну.

– Видать, в бабушку свою ты пошел, – рассказывает он внуку. – Соня за год до кончины меня упрашивать начала, мол не хочу я кладбища и могилы, похорони меня в реке. А я, хоть и проплавал механиком полвека, ни в какую. Где это видано христианскую душу в воде топить? А вот когда померла Сонечка, засомневался, боязно стало волю последнюю не исполнить. Пошел тогда к священнику, к тому старенькому, который еще тебя крестил. Спросил его. А он и говорит: «Благословения дать не могу, но волю жены лучше исполни». Так и отправил Сонюшку свою на дно. День был холодный, ветреный, даже волна была. Потом дождь пошел, тоже плакал...

Глаза Егора Николаевича увлажнились, и, переполненный воспоминаниями, он замолчал и после думал о своем молча, до тех самых пор, пока не уснул. Наверно, от печали канунной увидел себя он во тьме. Жутко там было, и удушье горло сжимало – то ли от тоски, то ли от слабости сердечной. Но уже вскоре во мраке свет стал пробиваться, а когда совсем посветлело, тут дед Егор внука увидел. «Надо же, – поразился старик, – ожил-таки мальчонка!»

– Дедушка, голубчик, мы с тобой на высоких небесах, – взял его за руку внук. – Смотри, как здесь красиво!

Перед взором Егора Николаевича красота несказанная предстала. Такую не то что в жизни, даже по телевизору было не увидать – краски яркие, светящиеся, благоухание такое, что аж голова кружится. Все показал Ладик деду Егору: и горы, и озера, и всякую растительность... А потом и говорит:

– Дедушка, это я сотворил, пока в коме лежал.

– Ой ли? – качает головой дед.

– Даже не сомневайся!

– Красиво тут, хорошо... А знаешь, сынок, как тебя ждут родные?

– Знаю, дедушка. Я все знаю: и про тебя, и про маму с папой, и про Любашу...

– Значит и про собаку Ладу...

Дед с огорчением отмечает, что радостный блеск в глазах мальчика свидетельствует о том, как ему здесь, в этом сказочно прекрасном мире, хорошо.

– Вернулся бы ты, – говорит он без особой надежды в голосе, – мама совсем извелась...

– Дедушка, – загорается Ладик, – я бы вернулся, мне очень хочется. Но я не могу оставить свой мир, без меня тут все разрушится.

– Кто-то нападет?

– Нет, просто в начале мира, его нужно питать своими энергиями. У него еще нет сил самостоятельно жить, как у маленького ребенка без мамы. Понимаешь?

– Понимаю, понимаю, – вздыхает дед и вдруг начинает плясать вприсядку. – Ай да я, ай да молодец!

Ладик с удивлением смотрит на деда. Тот, не прекращая притоптывать и прихлопывать, со смехом сообщает:

– А когда мамы у ребенка нету, кто за ним смотрит? Правильно. Папа. Это, конечно, не то же самое, но... Вырастает же!

– Ты хочешь сказать, что меня заменить кто-то может? – удивился Ладик.

– Молодец! Умница! Я тебя и заменю.

Ладику сложно представить, что кто-то другой, кроме него, сумеет позаботиться о его творении, ритмично насыщая его энергией любви и роста. Но дедушкиному слову можно верить. И Ладик, на мгновение смежив веки, воспаряет душой к Наставнице:

– О, Мудрейшая, благослови!

Замечая, как от тела внука отделяется вспышка ослепительного света, Егор Николаевич притихает и вдруг сердцем ощущает, что все у них получится...

Ощущение тяжести и скованности угнетает не только тело, но кажется, отзывается жутким давлением во всем существе. Темнота. А ведь только что был свет. Свет... Нет, не помнится, что же только что он видел. Рефлекторно открываются глаза. Веки удивительно тяжелые, и в узкий, щелочкой открывшийся просвет тут же врывается резкая вспышка света. Глаза немедленно захлопываются, но уже вскоре вновь осторожно приоткрываются. Господи, какой же тут неприятный запах!

Когда Ладик очнулся, он с трудом сообразил, что находится в больнице. Дедушка, который сидел рядом у кровати, спал, и мальчику не хотелось тревожить его глубокий, мирный сон. Во сне старик улыбался. Ладик понял, что одолеть тяжесть тела в одиночку не сумеет и потому стал дожидаться, пока кто-нибудь из взрослых поможет ему. Когда в палату вошла мама, его сердце затрепетало от восторга. Наверное, и мама чувствовала что-то похожее, она даже подпрыгнула от радости. А потом стала будить отца, чтобы и его порадовать: «Ладушка проснулся!»

Радость, которая вихрем ворвалась вместе с маминым приходом, вдруг угасла. На мамином, все еще улыбающемся лице внезапно заблестели слезы.

– Ладушка, дедушка умер, – прошептали ее губы и снова растянулись в непроизвольной улыбке.

Ладик закрыл глаза, и мир потускнел. Он слышал, как хлопнула дверь – из палаты выбежала мама. Но глубоко внутри ощущал созидательную энергию, которая, подобно вулканической лаве, клокотала в готовности к творению, жизни и радости. Он чувствовал, что и дед разделяет с ним эту готовность, он и дед – заодно.

– Ничего, дедушка, спеши к свету и ничего не бойся! Спасибо за то, что подарил мне жизнь!

НА ЯСНЫЙ ОГОНЬ

– Солнце алое,
дитя малое
радуется солнцу
у мамкина оконца.

Ерошка был деревенским дурачком. И песенка его была дурацкая. Всегда одна и та же. Под стать белой пакле волос, торчащих во все стороны, и залатанной вылинявшей одежде. Ерошка все время улыбался, и улыбка его тоже была глупой. Его нельзя было любить, недочеловека Ерошку. Но жалеть – жалели многие.

– Это для Ерошки, – откладывался в сторону зачерствевший кусок хлеба на тот случай, когда глупая физиономия с радостным оскалом щербатого рта замаячит за окном в ожидании подачки.

– Пожалуй, отдадим Ерошке, – складывалась отдельно старая рубаха, и никто не возражал. Потому что это было даже почетно, когда вся деревня видела на дурачке рубаху, в которой еще недавно хаживал член уважаемого семейства.

Кто первый заметил новую Ерошкину песню, сейчас уж и не припомнить.

– Золотая лодочка
по речке плывет,
и цветочек аленький
в лодочке цветет, – пел дурачок, и бессмысленная улыбка не сходила с его счастливой физиономии.

– Ишь, чего выдумал, – пожимала плечами вся деревня. – Где это видано, чтобы в лодке цветы росли?

Но однажды, помнится, Пашка-коневод прибежал с реки, весь всполошенный:

– Там... на реке!..

– Да что там-то?

– Там... лодка... плывет...

– Эка невидаль – лодка плывет!

– Лодка золотая! А в ей огонь горит. Да такой свет от лодки идет, что глазам больно!

– Врешь!

– Вот те крест! – торопливо крестился Пашка и, едва отдышавшись, бежал, чтобы дальше нести ошеломляющее известие по деревне.

Не враз выяснилось, что по речке Чернушке, и вправду, ранним утром лодка проплывает. Да не лодка, а ладья былинная, золотом червонным на солнце отсвечивающая. Кто ею правит, неизвестно. Потому как из-за сильного света, что над лодкой поднимается, не видать в ней ничего.

В Чернушке течение неспешное, медленно идет лодка вниз по реке и всякие мысли у деревенских пробуждает. Одни крестятся всякий раз, когда видят: мало ли, может это дьявольское наваждение. Иные думают, что Бог знак посылает. Находятся и не робкого десятка, которые лодку себе присвоить жаждут. Почему бы не подогнать оную к берегу да не распилить на отдельные части, разумеется, если из золота она? Вот богатство-то в руки поплывет!

Однако не дается лодка в руки. Только ее багром зацепят, тут же металл в пыль превращается, а дерево сгорает. А когда по злобе, что ускользает сокровище из рук, камнями забросать хотят, камни вспять начинают лететь, назад к нападающим. Один только Ерошка радуется лодке, когда та проплывает мимо деревни. Знай себе, бежит вдоль берега и рукою машет, как будто приветствует кого в лодке. Дурачок. Что с него возьмешь?

Перестали ходить к реке сельчане, потеряли интерес к диковинке. Ну плывет себе и пускай плывет, если ей так хочется. И никто уже ранним утром к Чернушке не ходит, разве что по надобности. А тут однажды видят: Пашка от реки бежит и кричит, что было мочи:

– Ерошку нашего лодка проглотила!

– Как? Когда?

– Он поплыл к ней, она и остановилась. А когда влез на борт, так сразу исчез в том огне бесовском. Вот!



«И снова он едет один, без дороги, во тьму...
– Куда же ты едешь, ведь ночь подступила к глазам?
– Ты что потерял, моя радость? – кричу я ему.
А он отвечает: – Ах, если б я знал это сам…»

(Из песни)

Иона отложил книгу в сторону. Что же получается? Египет, Индия, Перу, Россия... – везде видели золотую ладью, поражающую воображение ослепительным сиянием, и всегда ее исчезновение связывали с пропажей в ее сияющих недрах человека, чаще всего такого, которого в народе называют «не от мира сего».

На столе в беспорядке лежали книги; грязная, давно не мытая чашка и фарфоровый чайник с остатками заварки обитали тут же. Обычно аккуратный, сейчас Иона не обращал внимание на беспорядок, слишком уж поразительной казалась ему новость, что где-то Кордильерах зафиксировали появление золотой ладьи. Современные сведения обнаружили одну малоприятную подробность, о которой старые легенды благоразумно умалчивали: многие, приблизившиеся к лодке, сгорали на месте – не спасали ни вода, ни защитные костюмы. И потому все побережье вдоль пути следования лодки было оцеплено войсками, дабы сдержать поток безрассудных, рвавшихся испытать удачу.

Раньше Ионе как этнографу порой удавалось выхлопотать командировку за границу, однако нынче, в эти смутные времена, выпросить денег даже на поездку в соседнюю область бывало непросто. И потому, собрав все наличные деньги и с некоторым сожалением расставшись с кое-каким раритетом, Иона налегке отправился в горы: если удастся пробиться к лодке, он сгорит или исчезнет вместе с ней, а если его остановят, то быстро вернут домой ни с чем.

Добравшись до места, Иона не стал «ломиться в закрытую дверь». Избегая встречи с военными, он пошел по горной тропе, далеко от обрыва, с которого открывался вид на шумную реку, прорезавшую горный массив с севера на юг. Подробная спутниковая карта местности, полученная из Интернета, вела его к истокам. Где-то там, со стороны водопада, территория наверняка не охранялась и, чем черт не шутит, оттуда можно было попытаться попасть в воды стремительной реки.

Иона никогда не был экстремалом и потому, когда на рассвете увидел стену воды, стремительно низвергающуюся вниз, содрогнулся от мысли погрузиться в этот ледяной, невероятно опасный поток. Пережить во второй раз короткий приступ страха ему довелось, когда позади раздался хриплый голос:

– Что, тоже хотите прыгнуть?

Оказалось, не один он такой умный, нашлись еще сорвиголовы, готовые сигануть в водопад, чтобы достичь заветной цели. Двое смельчаков, специализировавшихся на спуске по водопадам, шутя, предложили Ионе дебютировать, заверив его, что благодаря их инструкциям, ему практически ничего не грозит.

По всей видимости, инструкции были, и в самом деле, неплохими. Сначала Иона вполне благополучно выбрался из бурлящего основания падающей стеной воды, а после, при помощи приобретенного у местных сметливых дельцов портативного двигателя, сумел догнать лодку и ухватиться за борт. Что было дальше, он не помнил.

Очнулся Иона на острове – земном тропическом острове с дымящимся вулканом. Картинка показалась ему удивительно знакомой.

– Точь-в-точь как на компьютерных обоях, – вспомнил он. – И это все? Стоило рисковать жизнью, тратить последние деньги, чтобы банально очутиться на Гавайях, в окружении...

Впрочем, оглядевшись, Иона вскоре убедился в небанальности происходящего. То, что его окружало, скорее, напоминало театральные декорации в 3D. Птицы и мелкие твари никак не реагировали на его появление, а плоды хлебного дерева и бананы были одинаковыми на вкус, точнее, абсолютно безвкусными.

– Похоже на сон, – констатировал Иона и закрыл глаза. Сейчас его главным желанием было очутиться подальше отсюда.

Когда же он вновь открыл их, то с удивлением обнаружил, что находится в городской среде, в окружении старой европейской архитектуры. Но опять же Ионе здесь было не место. Прохожие не замечали его, и, как ни старался, попасть под автомобиль ему тоже не удалось. Экскурсия по Лондону – а это, как вскоре убедился Иона, и впрямь, была столица старой доброй Англии – желаемого удовлетворения ему не принесла. Никаких ощущений, кроме зрительных, призрак-Иона испытать не смог.

– Желаю проснуться, – бросил он клич в пространство, крепко закрывая глаза.

То, к чему устремилось в этот момент его подсознание, вряд ли поддавалось какой-то логической интерпретации. Да, Иона «проснулся». Только, пробудившись, он увидел себя лежащим на раскаленном песке, под безжалостным солнцем пустыни. Горячий ветер с завидным постоянством дул ему в лицо. Иона застонал и вновь зажмурил глаза: «Хочу домой. Домой! Только домой!»

– Ну вот и слава Богу! – с облегчением вздохнул он, обрадовавшись увиденному. – Похоже, я дома.

– Дом, милый дом, – напевал этнограф, вернувшись из удивительного путешествия и стараясь как можно скорее насытиться аурой стабильности и уюта.

Немного погодя, однако, Иона почуял все ту же холодность среды, которую воспринял поначалу как собственное жилище. Он даже схватился за дудук, однажды привезенный из одного похода, но инструмент в ответ на его потуги не издал ни звука.

– Выходит, я умер, – застонал Иона. – Я безнадежно мертв и больше непричастен к миру Земли. Неужели это конец?

Он не знал, как долго оплакивал свою долю. Из ступора его вывело вИдение некоего смутного светлого пятна в районе правого плеча. Оно обозначилось на периферии зрения и там и оставалось, как ни вертел Иона головой в попытке рассмотреть пришельца.

– Все ясно, я умер, – решил он наконец. А этот ангел пришел забрать меня с собой.

– Нет, я не ангел, – послышался высокий, похожий на женский, голос, – и не заберу тебя.

Иона молчал, ожидая приговора.

– Я – проводник.

– На тот свет? – сейчас Иона не выбирал выражения и не бодрился, чтобы скрыть душевную боль.

– Нет, – стал строже голос пришельца. – Ты попадешь назад, в свой мир.

– А сейчас?.. Где я по-твоему сейчас?!

– Сейчас ты в мире своего сознания. И не более того.

– Ага, – задумался Иона, – когда все закончится, пришелец наверняка исчезнет, ведь он только проводник... Значит, нужно его попытать...

– О чем ты хочешь спросить? – «услышал» его мысли невидимый собеседник.

Иона наскоро порылся в бардачке оперативной памяти и вытащил оттуда то, что казалось, само просилось на поверхность:

– Скажи, в чем тайна золотой лодки?

– Это визуализированный проход в иные миры.

– Тогда почему, если я остался жив, я не попал туда?

– Каждый попадает в тот мир, который осилит его воображение. Ты смог увидеть лишь то, что видел уже когда-либо прежде. Ты не готов был раскрыться новому. Твое сознание заняло оборонительную позицию и не впускает ничего из того, что кажется ему опасным.

Иону задело это обвинение в ограниченности и возможной косности. Он всегда считал себя довольно продвинутым индивидом.

– Если я такой безнадежный, почему лодка не сожгла меня, как других, которые дерзнули к ней приблизиться? – с некоторым вызовом спросил он.

– Ты – не безнадежен. Но это был твой последний шанс. Ты им не воспользовался.

Холодный ветерок самолюбия снова прошелся по сознанию Ионы, недобро шепча о его безнадежной нереализованности.

– И что теперь? – опустил он голову.

– Теперь я проведу тебя в тот из твоих миров, которые тебе доступны. Если хочешь, в прошлое, где ты снова будешь маленьким мальчиком с незамутненным сознанием и сможешь начать все сначала. Или в юность – ближе к черте, за которой для тебя исчезло понятие новизны. А если пожелаешь, то в твое настоящее...

Слова проводника заставили Иону задуматься: вместе с широкими возможностями познания в детстве и юности, возможно, снова придется отклониться от эффективного пути, и даже, если, в конечном итоге, удастся вырулить на верную дорогу, не факт, что на энном километре его сознание будет на порядок выше, чем то, которое состоялось на сегодняшний день.

– Верни меня в настоящее. По крайней мере, будет что вспомнить, – махнул рукой Иона.

– Уверен?

– Да, – выдохнул он, готовясь к прыжку в неизвестное.

Иона был немало подавлен, когда очнулся у себя в кабинете. Теперь это, и в самом деле, был ЕГО кабинет: стойкий запах пыли на книгах, радужная пленка на недопитом чае, сборник рассказов о золотой лодке... Услышав, как скрипят половицы под ногами соседа сверху, Иона приободрился: «Зато это реальность!» Но тут же на лбу у него резче обозначились вертикальные складки: «Но как же преодолеть старые стереотипы и где искать новое?»

Сколько в его жизни было экспедиций, встреч с людьми и море книжной и вербальной информации, но «перпетуум мобиле» восприятия новизны он так и не обнаружил. Начиная с какого-то момента его жизни, его вИдение стало вторичным, впечатления внешнего мира превращались в устоявшуюся трактовку его мозга, в мозаику виденного ранее.

– Нет, – тряхнул головой Иона. – Сейчас, прямо с этого момента, нужно начать пристально всматриваться в жизнь...

Телефонный звонок прервал его размышления. Звонила старая, еще со студенческих времен, знакомая и предлагала пойти на лекцию по трансцендентной психологии. Иона с ходу согласился сопровождать ее, однако, вообразив, какая это будет скука...

– Стоп, – остановил он себя. – Откуда же возьмется новое, если не через преодоление старого? Придется научиться наступать на горло собственной песне, – в горькой улыбке Ионы сквозила жалость к себе, он все еще не вышел из роли жертвы обстоятельств.

Вечером следующего дня, с неохотой сменив удобные джинсы на элегантный панцирь современного мужчины, Иона направился на встречу с дамой, которую не видел много лет.

– Новое, новое, только новое... я – другой... все вокруг другое... – твердил он про себя, стараясь обнаружить в облике стареющей, некрасивой женщины то, что могло заронить в его душу искру, которая бы разожгла в нем костер новых мыслей и ощущений.

Однако разряд не состоялся. Теперь нужно было попытаться ухватить за хвост огненную птицу через канал интеллекта.

– Не удивляйся, что я тебе позвонила, – обращалась к Ионе дама. – Я вдруг вспомнила, что ты когда-то интересовался трансцендентальной психологией.

– Ты ничего не перепутала? – Иона второпях пересматривал багаж прошлого и с трудом нащупал ниточку, за которую стоило потянуть воспоминания.

– Да-да, что-то было, – оживился он, припомнив, как, щеголяя перед сокурсницами своей эрудированностью, рассказывал, что посетил одно занятие семинара, посвященного только что появившемуся, но уже ставшему модным направлению в психологии.

И вдруг Иону осенило, что если он по-настоящему хочет новизны в своей жизни, то должен сбросить маску всезнающего скептика и предстать перед знакомой и, в конце концов, перед собственной жизнью в облике неофита, готового усваивать каждое знание, которое она преподносит.

– Не был, не участвовал, ничего не знаю, – улыбнулся он. – Я тогда выпендривался перед девчонками.

Оказывается ложь – это тоже способ охранить и укрепить свои позиции, а значит вместе с безопасностью, которую она предоставляет, это способ остаться в старом, знакомом до пылинки мире.

– Значит, я напрасно тебя выдернула? Ну, извини, – была обескуражена знакомая.

– Нет-нет, – поторопился успокоить ее Иона. – Я, можно сказать, только теперь начинаю жить.

Женщина хотела сказать что-то еще, но тут раздались аплодисменты – на сцене появился лектор. Едва затихли слова приветствия, как он тут же предложил слушателям закрыть глаза. Посидев так с минуту, они, в соответствии с его новым указанием, открыли глаза:

– Посмотрите на сцену, посмотрите вокруг. За ту минуту, пока вас не было здесь, многое, очень многое изменилось. Не качайте головами! Если вы не замечаете изменений, не значит, что мир неизменен. Вы просто привыкли видеть то, что ожидаете увидеть, то, к чему привыкли. Моя же задача – научить вас хоть в какой-то мере научиться замечать изменения...

Иона старался, по мере возможности, быть внимательным и прилежным слушателем. Он даже на всякий случай включил диктофон: вдруг сразу не сможет вполне усвоить новый материал. В зале царила живая атмосфера непринужденной беседы, и порой Иона отвлекался, наблюдая за говорящими. К сути происходящего его возвращало некоторое ключевое слово или фраза. Так, когда он услышал из уст лектора «золотая лодка», его просто передернуло.

– Полагаю, вы знаете нашумевшую историю с золотой лодкой, – говорил, обращаясь к слушателям мужчина.

Когда те согласно закивали головами, он продолжил:

– Так вот, это яркий пример того, как не прилагая длительных усилий, люди хотят обрести лучшую жизнь, мгновенно преобразить свое «я». И хотя паломникам достоверно не было известно, в этом ли направлении действуют энергии феномена, они активно атаковали лодку. Одному смельчаку, как вы знаете, это удалось. Никто не знает, где он теперь: в каком-нибудь райском уголке Вселенной или же распался на атомы. Однако уверен в одном. Если он не был готов к преображению, он не преобразился. Достаточно вспомнить сказочных героев, искупавшихся в кипящем молоке...

Ионе очень хотелось встать и крикнуть:

– Люди, я здесь! У меня ничего не вышло потому, что я не был готов к новой ступени духовного опыта и не сумел открыть свое сердце для новых преобразующих энергий.



«– На ясный огонь, моя радость, на ясный огонь,
Езжай на огонь, моя радость, найдешь без труда».

(Из песни)

Ерошка предстал перед престолом. Ангельские лики окружали его, и свет несказанный исходил от них. А на престоле – в светозарном ореоле чистого пламени – восседала Матерь возлюбленная.

От увиденного воспылал Ерошка восторгом огненным. Долго ли пробыл в самозабвенном восхищении, не сказать. Когда же снова себя понимать стал, уразумел, что сохранил толику благодати в сердце своем и принес ее в новый, невиданный ранее, мир. Сразу почуял Ерошка, что люди – насельники его – так же благодатны, как и он теперь. И живут они ради красоты и творят красоты же ради.

И задумался Ерошка о лепте, каковую внести может в творчество прекрасное. Избрал то, что ближе душе его было. Примкнул в трудах своих к мастеру-садовнику и стал обучаться разговор вести с растениями. Чтоб цветы на них и плоды краше становились. А еще предстояло ему учиться мыслью растения преображать да новые сорта выводить, гармоничнее прежних. А еще... Непочатый край возможностей открыл для себя Ерошка. Даже тосклинка мелькнула: вот бы на Землю такое принести!

Мастер, который чуял все, что с Ерошкой деется, мечту его поддержал:

– Будет, будет Земля райским уголком, когда люди научатся знаки красоты, дарованные свыше, в жизни применять. Боятся человеки Земли новые силы принять, свою самость в них растворить. Боятся сердечного общинножития. Однако жар высшего огня уже коснулся Земли, и скоро увидим ее лик просветленным.

Как скоро сужденное произойдет, Ерошка так в тот раз и не узнал. Ибо настало время ему и Мастеру творить красоту.

НОВАЯ ПЕСНЯ

– Что видишь? – на ладони Ментора появилась прозрачная призма.

– Высокую гору, – ответил Эл.

– А ты?

– Гору и человека, стоящего на вершине, – сказал Тул.

Ментор вернул кристалл в область сердца. Призма, подобно драгоценному камню, заиграла множеством разноцветных искр, вспышки которых озарили фигуру Ментора разновидными светами.

– Что видите теперь?

– Свет, – с трудом выдавили из себя Эл и Тул.

Мощный поток энергии, исходящий из сердца Ментора, вошел в их естества, требуя немедленной ассимиляции. Временно затмив внешние оболочки сознания, он насытил его сокровенную суть универсальной энергией Великого Единства. Немного погодя затуманенные взоры прозелитов прояснились – усвоение было завершено. Тогда Ментор сказал:

– Идите и несите Свет!

Эл и Тул прошли сквозь тело ледяной пирамиды, неохотно покидая Ментора в его исконном месте обитания. Теперь они в полной мере были подготовлены к выполнению очередного задания и привычно объединили сознания. Сведение внешних оболочек в единую сущность – Литула – как именовали они свой союз – было делом техники.

На рассвете, когда аметистово-лазурное зарево осветило Кристальные горы, Литул покинул родную планету. Пережив трудное мгновение вхождения в атмосферу низшего мира, он затем свободно проник сквозь толщу твердых горных пород в подземное хранилище, в холодных залах которого имелось немало неодушевленных человеческих оболочек. Остановив свой выбор на функционале женского пола, Литул проник в него и некоторое время оставался без движения: следовало насытить огнем сознания его системы, настроив их согласованную работу в ритмах Великого Единства. Гораздо более простой оказалась процедура облачения функционала в защитный покров. Строгий серый костюм и белая с открытым воротом блуза подчеркивали гармоничность его телосложения и миловидность молодого свежего лица.

Когда женщина с бейджем "Литул Праймери – старший советник" появилась на заседании Международной ассамблеи, никто не выказал удивления. Взгляд ее лучистых серых глаз был настолько доверительно прост, что всем казалось, будто они знакомы с ней уже долгое время. Устроившись в первом ряду, в непосредственной близости от кафедры докладчика, Литул углубился в наблюдение за течением мысли выступавших. Речь шла о трудноразрешимой для землян проблеме: необходимости ограничения роста населения планеты и вместе с тем недопустимости прерывания построения тел нарождающихся людей. Если бы Литул умел огорчаться, его бы изрядно расстроила ограниченность видения этих человекообразных. Однако призванный нести свет знания, он всегда действовал конструктивно, исключительно бережно расходуя энергию Единства. Именно насущности ее осознания он и посвятил свое выступление.

– То, что вы выдвигаете в качестве причины неконтролируемых зачатий, а именно безотчетное влечение людей противоположного пола друг к другу, на самом деле имеет более глубокое основание.

Пауза. Литул скользнул взглядом по залу, обнаруживая наиболее настроенный на принятие его ментальных вибраций центр, – молодого мужчину в синем костюме. Тот сидел, слегка подавшись вперед и, казалось, ловил каждое слово, каждый энергетический посыл. Ориентируясь на этот "резонатор" зажигательного состава своей речи, Литул продолжил:

– Энергия Единства, воспринимаемая как любовь, – вот то, чего ищет, чего жаждет всякий: мужчина и женщина, старик и ребенок. В течение жизни он не раз находит ее изумительные проблески и подменяет источник ее получения – Великое Единство – видимой причиной. Ни мужчина, ни женщина сами по себе не являются творцами окрыляющего их чувства. Каждый из них – всего лишь более или менее чистый проводник Единой Энергии. Такими же проводниками они являются и для своих детей. К сожалению, не многих живущих можно назвать постоянно действующими, бездефицитными носителями энергии любви. Зачастую, люди стремятся отнять друг у друга то немногое, что имеют. В то же время игнорируя возможность получения ее из единого Источника.

– Вы хотите сказать, что в любом месте, в любое время мы по своему желанию можем получить доступное нам количество любви? – пришел из зала опутанный паутиной скептицизма вопрос.

– Вот именно!

– Но это же абсурд! И вы это сами знаете.

Литул заставил свой рот растянуться в легкой улыбке и так – без видимого напряжения – заговорил:

– Сжавший губы – не напьется, закрывший уши – не услышит, отяготивший сердце предрассудками – не допустит до себя лучи солнца любви.

– Уважаемая, – поднял карточку пожилой человек со слуховым аппаратом, – можете ли вы каким-то образом продемонстрировать нам вседоступность указанной вами энергии?

Литул приложил свою изящную маленькую руку к сердцу и попросил присутствующих сделать то же самое. Намереваясь помочь им воскресить забытое чувство радости, он предложил каждому вспомнить о лучшем моменте его жизни.

Наслаждение, восторг, полную непротиворечивость чувств испытывали все, кто присутствовал в зале. Сознание Литула, силой преданности объединившись с сознанием Ментора, создавало в образовавшейся батарее мощный ток лучистой энергии. Его циркуляция порождала поле огромной напряженности, распространяясь на многие десятки метров кругом. Фиолетовое пламя проникало в сердца, насыщая их полнотой любви и единства со всем сущим.

Первой преодолеть эйфорическое состояние решилась председательствующая на заседании темнокожая женщина. Она неуверенно нажала на кнопку звонка, побуждая заседающих вернуться к текущим делам, а затем обратилась к Литулу:

– Прошу вас, старший советник, перейдите к нашей основной теме и сформулируйте свои предложения.

Литул немедленно отреагировал на замечание. Вновь сосредоточив огонь своего внимания на мужчине в костюме индиго, он заговорил:

– Итак, чтобы преодолеть взаимные претензии полов и животную приверженность к наслаждениям, каждый человек должен уяснить, что не кто-нибудь извне, но он сам есть приемник Единой Энергии. И общение, и взаимодействие с другими людьми для него должно быть подчинено главной цели – распространению и умножению Любви.

Они были озадачены и заинтересованы, они верили и не верили. По их глазам и вопросам Литул понимал, что усвоение того, о чем он сейчас говорил, – дело будущего. Однако зерна знания были заложены, а значит, его миссия выполнена.

Прежде чем окончательно покинуть это важное для землян место, Литул спустился во внутренний дворик, где, как он успел заметить, между заседаниями любили прогуливаться участники Международной ассамблеи.

Первым свою беззвучную песнь любви он посвятил цветам – этим наилучшим аккумуляторам Единой Энергии. Едва потекла ее возвышенная мелодия, благоухание роз усилилось, зеленые еще бутоны налились краской, а окрашенные – расцвели. Они любовно вторили каждой вибрации, запоминая все оттенки и нюансы своей новой, по-неземному прекрасной песни. Потом настала очередь хвойных, способных весьма эффективно накапливать на острие своих иголок драгоценную силу Единства. Они были долговечнее роз, хотя и не столь утонченны – поэтому песня, которая звучала для них, была проще. Однако и эта незатейливая мелодия заставляла трепетать каждую иголочку, каждую ветвь, записываясь навечно в живой памяти величественных деревьев.

Со стороны могло показаться, что молодая женщина молится. Экстатическое выражение ее лица и молитвенно сложенные руки в течение длительного времени вызывали у мужчины в синей паре крайнюю нерешительность. Приблизиться к ней он осмелился, лишь когда она повернулась, чтобы уйти. Встретившись с ее дивно сияющими глазами, он уже не мог оторвать взгляда, теряя остатки воли под их магнетическим воздействием.

– Прошу вас, разрешите пройти, – попросил Литул.

– Постойте, я хочу…

Но Литул оборвал говорившего:

– Знаю, вы неплохо уяснили то, о чем я недавно говорила. И теперь не должны рассчитывать на получение от меня новых порций энергии.

– Но я тоже… непременно… – схватил его за руку мужчина.

Не пытаясь высвободиться из цепкого плена, Литул повел пылкого поклонника в дальний угол двора, где за великолепными кустами роз скрывалась одинокая скамейка. Чтобы предупредить порывы мужчины к телесному сближению, ему пришлось прибегнуть к своего рода гипнотическому воздействию.

– Закройте глаза и сидите молча, – приказал он.

Постепенно ум мужчины успокоился, и перед его внутренним взором предстала прекрасная незнакомка. Сейчас от ее гармоничной фигуры веяло холодом. Ледяными змейками заползал он в сердце, заставляя его на мгновение замирать, а после возобновлять работу в каком-то странном, незнакомом ритме. Тяжело привыкая к новым ощущениям, мужчина отстраненно наблюдал за неуловимыми изменениями прельстившего его облика. Между тем, тот становился все прозрачнее, по мере таяния обнаруживая две скрытые в нем призрачные фигуры.

– Я – Эл, а я – Тул. Вместе мы – Литул, – завибрировали их голоса.

Высокочастотная вибрация неприятно резанула внутренний слух мужчины. Его способность к критическому восприятию происходящего, ничуть не умаленная состоянием общей заторможенности, заставила его отреагировать:

– Зачем вы здесь?

– Мы работаем в рамках общей эволюционной программы, направленной на ускорение восприятия землянами новых аспектов Единой Любви.

– Значит, холодный расчет…

Голоса как-то странно задребезжали – наверное, смеялись, а затем более членораздельно произнесли:

– Любая новая энергия, обладающая более высокой частотой, кажется вначале чуждой и трудной для восприятия. Но после, когда она трансмутируется центрами принявшего ее, ему открываются новые стороны Единого.

– Значит, гуманная миссия, – решил землянин и… очнулся.

Он с удивлением обнаружил себя во дворе здания Международной ассамблеи и, рассчитывая на благосклонность своей памяти, попытался осознать, что привело его сюда. Однако память не отвечала на усиленные попытки вспомнить что-либо помимо событий в зале заседаний, заставляя его растерянно оглядываться по сторонам. Внезапно его внимание привлек роскошный куст бледно-розовых дамасских роз. Вспышка непроявленного знания – узнавания без слов – осенила его смущенную душу. Он смотрел на розы, не отрываясь, – как смотрят в глаза любимой: не пытаясь добиться оформления мысли, но лишь направляя ее течение в единое русло вечного потока любви. В эти мгновения, незаметно для него самого, в нем формировалось новое понимание красоты. Не иначе как розовый куст учил его своей новой песне, напетой ему Литулом – гостем из далекого мира.











Agni-Yoga Top Sites яндекс.ћетрика